Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 34

Металл нового ключа, холодный и непривычно тяжелый, скользнул в замочную скважину с мягким, маслянистым щелчком. Я не вызывала риелтора, чтобы забрать документы — сделка через подставную фирму Арчибальда прошла тихо, как хирургическая операция под наркозом. Галина Петровна, выставляя квартиру на продажу в попытке спасти остатки активов сына, даже не подозревала, что продает свою «цитадель» той самой «ремесленнице», которую полгода назад выставила на мороз.

Я толкнула массивную дверь и шагнула через порог.

В прихожей пахло пылью и застоявшимся воздухом. Окна были плотно закрыты, и некогда элитная квартира теперь напоминала склеп, в котором заживо похоронили чужие амбиции. Я прошла в гостиную. На полу, в том самом месте, где я когда-то сорвала с себя промокшее красное платье, теперь лежала лишь серая тень от оконного переплета.

Интересно, что чувствует мастер, возвращаясь к своему самому первому, самому неудачному объекту? Я смотрела на эти стены и не видела дома. Я видела слои дешевой штукатурки и фальшивого лоска, за которыми пряталась пустота.

— Ну что, начнем зачистку? — негромко спросила я в пустоту залов.

Гулкий топот рабочих в тяжелых ботинках стал ответом. Группа демонтажников вошла следом за мной, внося запах перегара, дешевого табака и настоящей, грубой работы. Это были не те «дизайнеры-консультанты», которых Лев приглашал, чтобы «освежить интерьер». Это были люди, которые умели ломать до самого основания.

— Снимайте всё, — я указала на итальянские обои, которые мы выбирали со Львом целую неделю. — Паркет — в утиль. Обивку стен — содрать до бетона.

— И сантехнику, Регина Марковна? — уточнил бригадир, косясь на позолоченные краны.

— Всё, — отрезала я. — Вынесите отсюда каждую щепку, каждую деталь, которой касалась рука прежних владельцев. Я хочу, чтобы здесь не осталось даже их запаха.

Первый удар молотка по кафелю в ванной прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я закрыла глаза, впитывая этот звук. Грохот рушащихся перегородок, скрежет металла, хруст гипсокартона — это была симфония моего окончательного освобождения. Я не просто делала ремонт. Я проводила сеанс экзорцизма на восемнадцатом этаже.

К вечеру, когда основная часть «мусора» была упакована в мешки, а квартира превратилась в гулкую бетонную коробку, на пороге появилась Лилия Рюмочкина. Она была в меховом жилете поверх шелкового комбинезона и сжимала в руках ящик коллекционного «Крюга».

— Матерь божья, Реджи! — Лилия перешагнула через гору строительного мусора, брезгливо приподняв подол. — Ты решила устроить здесь Сталинград?

— Я решила содрать гнилой лак, Лиль, — я обернулась к ней, смахивая серую пыль со лба. — Помнишь, как в мастерской? Чтобы увидеть узор, нужно сначала всё разрушить.

Подруга оглядела пустое пространство гостиной, где когда-то стоял тот самый стол из красного дерева. Теперь здесь был только голый бетон и окурки рабочих.

— Знаешь, — Лилия поставила ящик прямо на пол и ловко откупорила бутылку, — тогда, в твоем подвале, я думала, что мы на дне. А сейчас я понимаю: мы тогда были на старте. Пей. Это вино стоит как половина этого ремонта, и оно — единственное, что здесь сейчас не пахнет прошлым.

Мы сели прямо на пол, в самом центре пустой комнаты. Бетон был холодным, но мне это нравилось. Это была честная, фундаментальная холодность. Мы пили ледяное шампанское из хрустальных бокалов, которые Лилия предусмотрительно захватила с собой, и вспоминали ту ночь на дедовском верстаке.

— Ты тогда плакала, — заметила Лилия, разглядывая пузырьки в бокале.
— Я оплакивала привычку, — я сделала глоток, чувствуя, как покалывает язык. — Теперь я понимаю, что Лев был для меня как старая, неудобная обувь. Я так привыкла к мозолям, что считала их частью своей анатомии. А Арчи… он показал мне, что можно ходить босиком по теплой траве.

— Арчи — это вообще отдельная глава в истории мироздания, — хмыкнула подруга. — Кстати, как там твой «Дом Звягинцевой»? Антон говорит, заказы расписаны на два года вперед.

— На три, — поправил вошедший в квартиру Антон.

Мой сын выглядел как воплощение успеха: кожаный портфель, сосредоточенный взгляд, рукав белой сорочки, чуть выбившийся из-под дорогого джемпера. Он подошел, поцеловал меня в щеку и присел рядом на корточки, выкладывая на бетон чертежи.

— Мам, я привез эскизы для шоурума. Если мы сделаем здесь открытое пространство с элементами лофта, это будет идеальное место для презентации наших флагманских объектов из Прованса.

Я смотрела на него и не могла надышаться. Мой мальчик, который за эти полгода научился не только отличать дебет от кредита, но и защищать то, что ему дорого. Он больше не был «наследником Ворошилова». Он был Звягинцевым. По духу, по крови, по делу.

— Антон, ты видел его? — тихо спросила я, имея в виду Льва.

Сын замялся, вертя в руках карандаш.
— Видел вчера. Возле офиса Стоцкого. Он пытался прорваться к Арчибальду, видимо, хотел просить о пересмотре аудита. Его даже на порог не пустили. Мам, он выглядит… как поношенная мебель из ДСП. Разбух, потемнел. Пытался заговорить со мной, обещал, что «скоро всё наладится». Я просто прошел мимо. Не из злости, нет. Просто… я понял, что нам не о чем говорить. У него внутри — пустота.

Я кивнула. Это было самое правильное описание. Лев всегда был лишь оболочкой.

В этот момент резкий, требовательный звонок домофона разрезал тишину квартиры. Звук был таким неожиданным в этом пустом пространстве, что мы все вздрогнули.

Я поднялась и подошла к видеопанели, которая осталась единственным целым предметом в прихожей. На экране я увидела лицо, которое когда-то заставляло меня сжиматься от страха.

Галина Петровна.

Она стояла у подъезда, кутаясь в свое кашемировое пальто, которое теперь казалось ей слишком большим. Её лицо, всегда такое гладкое и холодное, теперь напоминало печеное яблоко. Она смотрела в камеру с выражением жалкой, суетливой надежды.