Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 35

Мягкий щелчок иглы о виниловую пластинку в тишине мастерской прозвучал как удар молоточка по ценной породе дерева — чисто, звонко, многообещающе. Спустя мгновение пространство заполнили низкие, обволакивающие звуки старого джаза.

Я стояла посреди своей студии, вдыхая аромат, который стал моей новой личной подписью: терпкий сандал, натуральный воск и едва уловимый холодок зимнего вечера, проникающий через вентиляцию. Это место больше не напоминало тот промерзший кирпичный мешок, в который я приползла с одним чемоданом инструментов. Теперь здесь был мой храм. Стены из старого красного кирпича были тщательно очищены и покрыты матовым составом, подчеркивающим их благородную фактуру. Профессиональные софиты давали идеальный свет, а по периметру стояли стеллажи, на которых сушились заготовки из редких пород — амаранта, эбенового дерева и розового дуба.

Я подошла к своему новому рабочему бюро, созданному по моим собственным чертежам. Поверхность была такой гладкой, что казалась жидкой. Я провела ладонью по массиву, чувствуя под пальцами жизнь, скрытую в волокнах. Реставрация — это ведь не только про мебель. Это про умение найти опору там, где другие видят лишь труху.

Дверь, обитая тяжелой кожей, открылась почти бесшумно. Я не оборачивалась — я знала этот шаг. Уверенный, размеренный, хозяйский, но лишенный того самодовольного грохота, с которым когда-то входил Лев.

— Ты засиделась, Регина. — Голос Арчибальда Стоцкого вибрировал под самыми ребрами.

Я повернулась. Он стоял в дверном проеме, подсвеченный огнями коридора. На нем был темно-синий кашемировый пиджак, а в руках он держал сверток, обернутый в плотную черную ткань. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас горел огонь, который я научилась читать без словаря.

— Финальный штрих всегда требует времени, Арчи, — я улыбнулась, откладывая полировочную кисть.

Он подошел к верстаку и бережно выложил сверток на чистую поверхность.
— Я привез то, что принадлежит тебе по праву.

Он развернул ткань. В свете ламп вспыхнула шкатулка семнадцатого века — та самая, из Прованса. Черное дерево сияло так глубоко, что в нем можно было утонуть, а латунные нити инкрустации Буля переплетались в сложный, почти мистический узор. Я закончила её реставрацию всего пару дней назад, и сейчас, видя её в руках Арчибальда, почувствовала укол профессиональной гордости. Она была совершенна.

— Она прекрасна, — прошептала я.

— Нет, Регина. — Арчибальд коснулся крышки. — Она подлинна. И в этом её ценность. Но внутри есть еще кое-что, чего ты не видела.

Он нажал на скрытый механизм, который я сама же и восстановила. Крышка плавно откинулась. На бархатной подушке цвета ночного неба лежало кольцо.

Это не был стандартный бриллиант из ювелирного супермаркета. Крупный, необлагороженный изумруд в тяжелой оправе, имитирующей переплетение древесных корней. Камень был таким глубоким и зеленым, что в точности повторял цвет моих глаз в те моменты, когда я полностью погружалась в работу.

Я замерла. В памяти невольно всплыло «изумрудное колье» Анастасии. Та дешевая краденая имитация, ставшая символом моего самого большого унижения. Арчибальд словно почувствовал мою мимолетную тень.

— Тот камень был подделкой, купленной на чужую боль, — его голос стал жестче. — Этот — подлинник. Он ждал миллионы лет под землей, чтобы оказаться на твоей руке. Регина… я не ищу «вторую половинку», я ищу партнера. Женщину, чья сила равна моей. Стань моей женой.

Я смотрела на изумруд и понимала: это не «спасение». Это признание. Арчибальд не предлагал мне спрятаться за его спиной — он предлагал идти рядом. Но у Мастера всегда есть свои условия.

— Арчи, — я подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь, чего мне стоило вернуть себе имя. Фамилия Звягинцева останется на фасаде моего Дома. И в моих документах тоже. Я не буду «миссис Стоцкой», которая организует благотворительные обеды. Я останусь Мастером.

Арчибальд внезапно рассмеялся — искренне, с тем самым уважением, которое невозможно подделать.
— Я бы разочаровался, если бы ты сказала иначе. Я хочу быть мужем Звягинцевой. Это звучит куда статуснее для коллекционера моего уровня.

Он взял кольцо и медленно надел его мне на палец. Тяжесть золота и холод камня ощущались как окончательная печать на моем новом контракте с жизнью. Мы не целовались долго и картинно. Это был короткий, крепкий союз губ — клятва двух титанов.

Идиллию прервал Борис. Он коротко постучал и вошел, держа в руках невзрачный конверт из дешевой желтоватой бумаги.

— Простите, Арчибальд Николаевич, Регина Марковна. Курьер доставил. Сказал — лично в руки. Из пригорода.

Я взяла конверт. На нем дрожащим, когда-то уверенным, а теперь надломленным почерком было написано моё имя. Лев.

Я вскрыла бумагу. Внутри было десять страниц, исписанных мелким убористым текстом. Я пробежала глазами первые строки: «Реджи, я всё понял… Ночами я вспоминаю, как ты пахла… Этот город — джунгли, и без твоего света я умираю… Настя предала меня, но ты же не такая… Я устроился на работу, но это не мой уровень… Помнишь наш первый стол?..»

Десять страниц жалоб, покаяний и попыток снова навязать мне роль «удобного слушателя». Десять страниц вранья, прикрытого налетом дешевого раскаяния. Он просил о втором шансе, умолял встретиться «хотя бы на час», клялся, что отреставрирует наши отношения.

Арчибальд молча наблюдал за моим лицом.
— Хочешь, чтобы я сжег это? — спросил он.

— Нет, — я медленно сложила листы обратно в стопку. — В реставрации ничего не должно пропадать зря. Всему можно найти техническое применение.

Я подошла к своему рабочему месту. На нем лежала заготовка для новой консоли — тонкий слой шпона карельской березы, который я как раз собиралась приклеивать к основанию.

— Мне как раз нужна была «подложка» под пресс, — сказала я, беря кисть с клеем. — Чтобы излишки состава не испортили массив.

Я разложила десятистраничное письмо Льва на поверхности верстака. Нанесла слой клея на шпон, приложила его к основе и сверху, прямо на его «душевные излияния», опустила тяжелый стальной пресс.