Развод: Прощай, Облезлый Лев

Эпилог

Париж пахнет не только духами и свежей выпечкой. Для меня он всегда пах старым воском, отстоявшимся в щелях паркета Гран-Пале, и влажным камнем набережных, который помнит шаги королей. Сегодня этот запах смешивался с ароматом дорогого шампанского и лилейным благоуханием моего собственного парфюма.

Я стояла в центре огромного зала под стеклянным куполом. Вокруг меня — сотни людей в смокингах и вечерних платьях, блеск софитов и мерное гудение восхищенных голосов. Но мой мир всё еще ограничивался квадратом безупречно отреставрированной поверхности секретера Ризенера, который занимал почетное место в центре экспозиции. Рядом с ним, на отдельном постаменте, сияла та самая шкатулка из Прованса — теперь уже не «разбитый хлам», а драгоценный ковчег истории.

На мне было платье из тяжелого черного шелка. Оно не облегало, а словно скульптурно лепило мою фигуру, подчеркивая каждый изгиб с тем самым благородным достоинством, которое не купишь за деньги. Мои волосы, короткое каре цвета «холодный шоколад», за год стали лишь гуще, и я больше не ловила себя на желании спрятать за ними лицо.

Я коснулась пальцами изумруда на правой руке. Камень был прохладным, глубоким и совершенно настоящим. В его гранях я видела отражение всего того года, который пролетел как один длинный, выверенный срез резцом.

— Регина Марковна, куратор Лувра просит вас уделить ему пару минут, — тихий голос ассистентки вывел меня из задумчивости.

— Через пять минут, Жюли, — я кивнула, не оборачиваясь.

Я хотела насладиться этим моментом тишины в эпицентре бури. Ровно год назад я спала на жестком топчане в промзоне, обнимая дедовский кофр. Год назад Лев Ворошилов называл меня «старым шкафом» и блокировал мои счета. Сегодня на вывеске над входом в этот зал золотыми буквами было написано: «Zvyagintseva & Stotsky. The Art of Restoration».

Моё имя стояло первым. Не из вежливости Арчибальда, а потому что в этом мире котировались мои руки, моё чутье и мой массив.

— Мам, ты снова здесь «медитируешь»? — Антон подошел ко мне, держа в руках два бокала.

Я посмотрела на сына. За этот год он вытянулся, возмужал, а в его взгляде появилась та самая спокойная сила, которую я когда-то видела у своего деда. На нем был безупречный черный костюм, и он носил его не как «папину подачку», а как форму партнера крупного бизнеса. Рядом с ним стояла София — хрупкая девушка с умными глазами, искусствовед, которую Антон встретил во время нашей первой экспедиции в Прованс.

— Я просто проверяю швы, сынок, — я приняла бокал, улыбаясь Софии. — В этой шкатулке они должны быть идеальными.

— Они и есть идеальные, — Антон обнял меня за плечи. — Кстати, мы с Софией решили… Свадьба будет в сентябре. В том самом замке. Ты ведь успеешь закончить гостевое крыло?

— Для вас — успею даже вчера, — я прижалась щекой к его плечу.

Мой «главный проект» — мой сын — прошел лучшую реставрацию. Из капризного наследника выскочки он превратился в мужчину, который знает цену труду и верности. Лев пытался сделать из него свою копию из ДСП, но внутри Антона оказался крепкий дуб, которому просто нужно было дать воздух.

София и Антон отошли к группе коллекционеров, а я почувствовала, как на мою талию легла знакомая, сильная рука. Арчибальд.

Он не произнес ни слова, просто притянул меня к себе, и я почувствовала запах его ветивера — запах моего дома, моей уверенности, моей любви. Мы стояли вдвоем, глядя на триумф нашего общего Дома.

— Прованс ждет нас, Регина, — прошептал он мне на ухо. — Замок готов. Лаванда зацветет через две недели. Ты готова оставить этот блеск ради тишины мастерской?

— Я всегда готова к тишине, Арчи, — я повернулась к нему, глядя в его глаза, где больше не было льда. — Блеск — это всего лишь финишный слой. Главное — то, что под ним.

Мы вышли на балкон Гран-Пале. Париж лежал перед нами, залитый золотом закатного солнца. Сена поблескивала, как свежеполированная бронза. Я сделала глоток шампанского и внезапно вспомнила маленькую деталь, которую заметила утром в отеле, листая сводки новостей.

Далеко отсюда, в сером городе, где всё еще таял грязный мартовский снег, в промышленной окраине стояло унылое здание из бетонных панелей. Над входом висела кривая вывеска: «Бюджетная мебель «Уют-Маркет». Склад-магазин».

Внутри, среди рядов шатких столов из прессованных опилок и шкафов, от которых за версту несло формальдегидом, сидел человек. Лев Ворошилов.

На нем была дешевая синтетическая сорочка, которую он сам безуспешно пытался прогладить утром — на воротничке красовался желтый след от утюга. Его некогда холеное лицо обрюзгло, а взгляд стал тусклым и суетливым. Он сидел за столом, заваленным копеечными накладными и жалобами клиентов на отваливающуюся кромку ДСП.

В кабинет зашла его коллега — вульгарная женщина с ярко-рыжими волосами, чем-то напоминающая Анастасию в её самом худшем, постаревшем варианте. Она громко жевала жвачку и держала в руках свежий номер международного глянца.

— Слышь, Ворошилов, — она ткнула пальцем в обложку, где я сидела на фоне оливковых деревьев. — Глянь, какая баба. Регина Звягинцева. Пишут, она в Париже выставку открыла. Со Стоцким мутит, с тем самым миллиардером. Вот же везет некоторым, а? Руки по локоть в опилках, а в шоколаде.

Лев медленно поднял голову. Он посмотрел на моё лицо на обложке — спокойное, сильное, недосягаемое. Он открыл рот, чтобы сказать: «Это моя жена. Она была моей двадцать лет. Это я научил её всему», но горло перехватило спазмом.

Он вспомнил запах утки с апельсинами. Вспомнил тепло моих рук. Вспомнил, как я молча правила его ошибки, создавая его величие из ничего. И осознание того, что он собственноручно вышвырнул это сокровище на помойку, чтобы остаться в этом кабинете из опилок с этой рыжей женщиной, ударило его под дых.

— Красивая женщина… — прохрипел он, отворачиваясь к окну, за которым виднелся только ржавый забор.

Он понимал, что у него больше нет права даже произносить моё имя вслух. Оно стало для него запретным артефактом. Он променял массив на дешевку. И теперь дешевка стала его вечностью.