Развод. Реабилитация

Глава 2

Лина

Палата № 12 пахнет потом, йодом и болью. Последнее — специфично. Я знаю его хорошо. Сорок лет, двадцать из них в медицине — боль имеет запах. Как старая медь.

Я толкаю дверь.

Майор Соболев лежит на кровати. Не так, как лежат гражданские пациенты — покорно, втянув голову в плечи. Он лежит как солдат, которому приказали отдыхать, и он выполняет приказ, но ненавидит каждого, кто его отдал.

Грубые черты лица при виде меня еще больше заостряются, взглядом майор берет меня будто на мушку. Глаза — тяжелые, с красными прожилками. Не спал всю ночь. Или уже давно мучается бессонницей.

Короткий ежик седеющих темных волос агрессивно вздыблен, как шерсть у рыси.

Кулаки сжаты. Руки поверх одеяла. На правой — татуировка. Дата. Недавнее число.

— Доброе утро, — киваю. Спокойно. Деловито. Так входят в комнату, где может взорваться граната.

— Вы кто? — Голос низкий, хриплый. Словно, майор не говорил несколько дней, а сейчас выдавливает слова силой.

— Ваш реабилитолог. Лина Сергеевна.

— Мне не нужна ваша помощь. — Он отворачивается к стене.

Я смотрю на его спину — широкая, напряженная, лопатки торчат под футболкой. Майор явно потерял в весе за последнее время. Много потерял.

— Нужна, — говорю. — По статистике, при вашей травме полное восстановление возможно у сорока семи процентов пациентов.

— Меня не интересует статистика. Раз пришли, дайте расклад по существу! Я боевая единица! Скажите честно! Я смогу держать автомат? Баб… любить?

— Любить вы можете в любом состоянии, — выдерживать его взгляд все сложнее.

Он перебивает. Грубо.

— Не прикидывайтесь дурой! Трахаться я смогу?

Я могла бы обидеться. Но не обижаюсь. Смотрю на его пальцы — они сжимают край простыни. До белых костяшек. Подглядываю в карту.

— Глеб Николаевич, — говорю тише. — Я не скажу ни да, ни нет. Все зависит от того, насколько вы сами готовы бороться за себя.

— Жизнь — дерьмо, — он отводит взгляд. Делаю шаг к кровати. Под ногой скрипит линолеум. В палате душно — батареи с зимы работают на полную. В палате пахнет табаком. Курил. Хотя в больнице это запрещено.

— Вопрос философский, а я врач. Я лечу. Иногда — вопреки желанию пациента. Мое упрямство сильнее вашего.

Он усмехается. Коротко, без веселья.

— Упрямство бабы против упрямства мужика. Интересно, кто победит.

— Не бабы, — поправляю. — Врача. И мы должны работать в паре. Тогда будет результат.

Он снова смотрит на меня. Долго. Оценивающе. У него хорошие глаза — серые, глубокие, но сейчас они как у раненого зверя. Готового укусить, даже если это ничего не изменит.

— В паре, — повторяет он. — А вы не боитесь, доктор? Я могу быть опасен.

— Все мужчины так думают, — я присаживаюсь на стул. — Но опаснее всего — отказ от лечения. Я вам не враг, Глеб Николаевич. Вы враг самому себе, если потеряете время на бесполезную борьбу.

Молчит.

Я листаю карту, хотя уже видела ее. В самом начале пометка — «участник боевых действий». Поступил ночью, доставили из военного госпиталя, где уже его подлатали. Причина травмы — взрыв, упавшая конструкция. Травма позвоночника, сотрясение, множественные гематомы.

— Глеб Николаевич, — говорю, закрывая карту. — Я сейчас проверю ваши рефлексы. Потом мы попробуем встать.

— Я не встану.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Не хотите или боитесь?

Майор садится, и лицо искажается от боли. Небритое, с морщинами, которых не должно быть в его возрасте. Сколько ему? Сорок четыре, если верить карте. Но выглядит на все пятьдесят. На скуле — свежий шрам, еще с корочкой. Сидим почти нос к носу.

— Вы меня провоцируете, доктор?

— Я вас проверяю, — откидываюсь на спинку стула. — Боитесь — скажите. Я работаю со страхом. Это моя профессия. Но если вы просто ленитесь или играете в героя, знайте, ваш самый страшный противник — время. Не я.

Он сглатывает. Вижу, как движется кадык.

— Я не играю.

— Тогда вставайте.

Я встаю и протягиваю ему руку. Он смотрит на нее — на мои пальцы, на простой маникюр, на шрам от скальпеля. Потом на мое лицо.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Наглая.

— Только с теми, кто меня не слышит. С остальными — добрая.

Он смотрит секунду. Потом — я вижу, как дергается уголок его губ. Не улыбка. Но что-то вроде.

Он берет меня за руку.

Ладонь горячая, шершавая. Мозоли. Много мозолей. Он сжимает мои пальцы — сильно, до боли. Проверяет? Или ему нужна опора?

— Медленно, — говорю, точно гипнотизирую. — Сначала спустите ноги.