Развод с драконом. Истинность — не повод

Глава 1

— Развалюху свою убери! — рявкает какой-то мужчина, с неестественно яркими красными ушами. — Встала тут, не пройти ни проехать!

Я вздрагиваю и провожаю его взглядом, сжимая поводья немного крепче.

— Чего вылупилась? — он останавливается и упирает руки в бока. — Глухая что ли? Я говорю, колымагу убирай!

— Иначе что?

— Иначе… — он задумывается, будто так далеко он свою жизнь не продумывал. — Я её сожгу! Вместе с тобой и клячей! У меня атрибут огненного типа!

Я хмыкаю. Пусть попробует, потому что его атрибут…

Нет, нельзя. Мне нельзя применять силу. И злиться тоже. Всё это плохо кончится.

— Эрни, ты чего там разорался? — кричит кто-то с другой стороны улицы. — Уже все ящики перенёс? Не закончишь к обеду, останешься без платы!

Эрни смачно плюёт, пачкая бедро нашей кобылки, и переходит на другую сторону улицы. Та остаётся безучастной к этому действию и просто дремлет, пользуясь короткой передышкой.

Да уж, ну и воспитание. Видимо, не так уж хорош его атрибут, если имея его он всего лишь грузчик. Потому и такой злой.

Я медленно выдыхаю и оглядываюсь. Хорошо, что дети этого не видели. Я отпустила их к фонтану на площади, перед которой мы остановились. Не хочу, чтобы они нахватались таких примеров.

Где же Кайра?

Она ушла в ратушу довольно давно, чтобы получить деньги. Пособие. Слово такое смешное, жалкое, как сухая корочка от вчерашнего хлеба. Никогда не хватает. Но без этого нам не выжить.

Вот только она что-то задерживается. Предчувствие у меня нехорошее.

Веки наливаются свинцом. Солнце, пыль, бесконечное ожидание. Я борюсь со сном, как с врагом, но он подкрадывается с тыла, наваливается всей своей тёплой, тяжёлой массой.

***

Холод. Он всегда начинается с холода внутри, будто кто-то выпил всю кровь и залил взамен жидкий лёд.

И дверь. Большая, дубовая, с медным молотком в виде драконьей головы. Она не скрипит. Она распахивается бесшумно, с ледяным вздохом.

В проёме — силуэт.

Светлые волосы золотистые, всегда лежащие в лёгком беспорядке, но даже эта небрежность не могла скрыть излучаемое им благородство. Широкие плечи, высокий рост, до боли знакомая осанка, и ладная фигура, которую лишь подчёркивает тонкая рубашка.

Аррон.

Он будто родился, чтобы стать хозяином всего, чего касается его мир. Всего, кроме меня.

Ужас заливает всё сразу. Горло, лёгкие, мозг. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться.

Но под этим ужасом — другая волна. Тягучая, предательская, тёплая. Тоска. По тому теплу, что исходило от этих рук. По голосу, который говорил «истинная». По чувству дома, которое жило где-то там, за этой спиной.

Останься. Уйди. Найди меня. Не смей подходить.

Он делает шаг вперёд. Свет от факелов падает на его лицо. Совсем не изменился, будто и не было тех лет, что я пряталась от него под чужим именем, под масками. Оно… усталое. Искажённое какой-то своей болью. Он смотрит прямо на меня. Его губы шевелятся.

— Сефина.

— Нет, — хрипло выдыхаю я, отступая.

Лёд рвётся из-под кожи, узорчатый иней ползёт по стенам от моих ступней. Не здесь. Не сейчас. Я не она. Я не она!

Я готова на всё. Сбежать. Спрятаться. Умереть. Только бы он не увидел. Только бы не произносил это имя вслух!

***

— Теалин! Эй, Теалин, проснись!

Толчок в плечо. Реальный, грубый. Я вздрагиваю, и мир с треском обрушивается на голову: солнце, пыль, скрипучая телега. Сердце бьётся так, будто хочет проломить грудную клетку и улететь прочь.

Кайра стоит рядом, лицо её раскраснелось не от жары, а от гнева и тревоги. В руках она сжимает тощий кожаный мешочек — наше «пособие». Но сейчас её мысли явно не о нём.

— Что с тобой? На тебе лица нет! Кошмары тебя и в полуденной дрёме достают? — её голос резкий, но в глазах — знающая тревога. Она видела, как я просыпаюсь в холодном поту слишком часто.

Я пытаюсь отдышаться, провожу ладонью по лицу, смахивая несуществующий иней.

— Ничего, — выдавливаю я. — Просто… разморило, видимо. Получила?

Но Кайра уже не смотрит на меня. Её взгляд прикован к рыночной площади позади меня. Всё её тело напряглось, как у сторожевого пса.

— Проклятье, — шипит она.

Я оборачиваюсь.

Там у лотка со скудными овощами, стоит высокий, краснорожий мужчина. В одной его руке, зажатый, как котёнок, болтается Дэнни. Наш Дэнни. Тринадцать лет, глаза больше, чем лицо. Сейчас в этих глазах — животный, немой страх.

Мужчина трясет его так, что зубы у мальчишки стучат.

— Воришка! Гадёныш! — его рёв покрывает гул площади. — Всем смотреть! Из приюта, видите ли! Руку в мой лоток сунул! Значит я тебя без этой руки и оставлю! Как положено наказывать всех воришек!