Развод с драконом. Истинность — не повод

Глава 3

Слово «аристократ» падает между нами, как камень в замёрзший пруд.

Всё внутри меня обрывается. Мир сужается до стука собственного сердца, который внезапно становится оглушительным.

Это Аррон.

Это не мысль, а удар под дых.

Воздух вырывается из лёгких коротким, беззвучным выдохом. В глазах темнеет, и я хватаюсь за край телеги, чтобы не упасть. Пальцы впиваются в грубое дерево, но я не чувствую его. Я чувствую только ледяной ужас, который накатывает волной, смывая всё остальное.

Он нашёл меня.

Шесть лет бегства, шесть лет жизни в тени — и всё напрасно. Он протянул руку через пол-империи и накрыл ею нашу жалкую крышу. «Серую Гавань».

Мою гавань.

— Кто? — вырывается у меня хрипло. Голос чужой, разбитый. — Имя? Когда?

Кайра, наконец, поворачивается. Она видит моё лицо и её собственное напрягается от тревоги.

— Имени не знают. Или не говорят. Чиновник только плечами пожал: «Сверху распоряжение». Когда приедет — тоже неизвестно. Может завтра. Может через неделю. Сказала бы никогда, но тогда нам конец.

Потрясающе.

Неизвестность — это пытка. Она острее, чем прямое знание. Она даёт пространство для тьмы воображения.

Я столько раз видела его в кошмарах, что сейчас как наяву вижу его, выходящим из кареты. Как он обводит двор тем самым взглядом — холодным, оценивающим.

Как находит меня. Как произносит моё имя.

Сефина.

Мне нужно бежать.

Сейчас же.

Подняться, спрыгнуть с этой телеги и просто бежать, не оглядываясь. В сторону от дороги, в чащу, в поля.

Сменить имя снова. Уйти ещё дальше. Стать никем.

Но я не двигаюсь.

За мной в телеге, прижавшись друг к другу, дремлют Дэнни и маленький Дайра и Ян.

В приюте ждут ещё два десятка таких же. Лили с её кашлем. Тихая Анита, которая рисует птиц на всём, что найдёт. Шумный Бен, мечтающий стать солдатом. Кайра.

Они стали якорем. Тяжёлым, ржавым якорем, который вцепился в самое дно моей души и не пускает её в океан безумия.

Только они держат меня в рамках нормальности.

Боги не наградили меня детьми от него, — проносится острая и горькая мысль.

Когда-то это было незаживающей раной.

Я думала, это проклятье, насмешка судьбы. Теперь я понимаю — это была милость.

Бежать одной было тяжело. Бежать с его ребёнком на руках… было бы невозможно. Или ещё страшнее — оставить его ему.

От такого мужчины, как Аррон, нельзя было рожать детей. Его наследство не титул и могущество, а боль, предательство и лёд, который он посеял в моей душе.

Зато теперь у меня есть они. Неродные. Голодные. Чужие для всего мира. Мои.

И я должна просто взять и бросить их? Из-за одного мерзавца? Из-за своего страха? Позволить «Серой Гавани» остаться на милость аристократа, который, скорее всего, смотрит на неё только как на досадную строчку в отчёте?

Нет.

Внутри поднимается другая волна. Не страха, а злости. Холодной, расчётливой.

А может… просто заморозить его, когда приедет?

Мысль возникает сама собой, чёрная и соблазнительная. Один точный всплеск. Остановить его сердце. Превратить угрозу в безмолвную ледяную статую. Я могу. Потом… разберёмся.

Мы буквально на краю мира. Сюда приезжают, чтобы исчезнуть. Даже если ты из благородных.

Я сама тому пример.

Но я тут же гоню эту мысль прочь. Это — верный способ привлечь к приюту внимание уже не аристократа, а всей Империи. Нас раздавят, как клопов.

Три дня.

Долгих, мучительных дня неопределённости. Я как ходячий призрак. Автоматом кормлю детей, укладываю спать, стираю. То собираю, то разбираю сумку со своими пожитками.

Внутри — война. Инстинкт самосохранения кричит «беги!». Привязанность шепчет «останься». А холодная, прагматичная часть ума пытается придумать третий путь, которого нет.

На четвёртый день, утром, я пытаюсь отвлечься.

Собираю в летней кухне тех малышей, у кого проявились слабые атрибуты — разжечь искру, поднять пылинку, найти потерянную вещь. Учу их не бояться, чувствовать течение силы внутри.

Это успокаивает. Их сосредоточенные мордашки, маленькие успехи — это капля тепла в ледяном океане моего страха.

Я показываю Аните, как сконцентрировать волю, чтобы её птичка отделилась от дощечки, на которой нарисована угольком, и полетела. Пока её рисунки живут не дольше мыльных пузырей, но я верю, что однажды этот красивый атрибут поможет ей в жизни. Она старательно морщит лоб. В комнате тихо, слышно только наше дыхание.

И тут доносится другой звук.

Сначала далёкий, затем всё ближе. Чёткий, ритмичный. Не скрип телеги. Это стук копыт нескольких лошадей по утрамбованной дороге. Мерный, тяжёлый.