Развод с драконом не предусмотрен

Глава 1

Я не была в столице почти десять лет.

Когда экипаж, покачнувшись, въехал под каменную арку городских ворот, я сама не заметила, как подалась вперёд и отодвинула занавеску. Сердце почему-то стукнуло чуть сильнее — не от волнения даже, а от странного, давно забытого чувства узнавания. Будто город, который столько лет жил только в памяти, вдруг снова оказался передо мной — настоящий, шумный, живой.

Столица пахла совсем не так, как деревня, где я прожила последние годы. Там воздух был простым: трава, речная сырость, дым из печных труб, яблоки в саду. Здесь же всё смешивалось в один пёстрый, густой, почти осязаемый аромат большого города: горячий камень, лошади, духи проходящих мимо дам, свежая рыба с рынка, пряности, мокрая мостовая и — если повезёт — сладкая выпечка из открытых окон булочных.

Именно этот запах ударил по мне сильнее всего.

Тёплый, масляный, с корицей и печёными яблоками.

На одно короткое мгновение я перестала видеть улицу перед собой. Вместо неё перед глазами встала маленькая пекарня тётушки Мари — с низкими потолками, чуть перекошенной дверью, колокольчиком над входом и вечной золотистой пылью муки в воздухе. Мне даже показалось, что я слышу её голос — мягкий, чуть хрипловатый, всегда немного насмешливый:

— Не стой столбом, Элина. Если уж пришла на кухню, лепи пирожки.

Я невольно улыбнулась.

Сколько же лет прошло? А я до сих пор помню это так ясно, будто всё было вчера.

Тётушкина пекарня была для меня в детстве почти волшебным местом. Настоящим королевством теста, сахара и жара от печи. Мне казалось, там всегда тепло, даже зимой. Окна запотевшие, на подоконнике остывают булочки, на длинном столе лежат полотенца, а под ними поднимается тесто — живое, тёплое, пахнущее молоком и дрожжами.

И пироги.

О, у тётушки Мари были лучшие пироги во всём городе — я и тогда это знала, и сейчас готова была поклясться чем угодно.

С яблоками и корицей — сладкие, румяные, с тонкой хрустящей корочкой, сквозь которую иногда выступал золотистый сок. С вишней — чуть кисловатые, густые, так что начинка обжигала язык, если не дождаться и откусить слишком рано. С мясом и луком — сытные, душистые, от них пахло перцем и топлёным маслом. А ещё были маленькие пирожки с капустой, которые тётушка почему-то считала простыми, а я любила едва ли не больше всех.

Но лучше всего были утренние слоёные рулеты с творогом и медом.

Их тётя Мари пекла редко, обычно по праздникам или когда была в особенно хорошем настроении. Я всегда просыпалась раньше обычного от запаха — сладкого, сливочного, тёплого, такого уютного, что казалось: пока он есть, в мире вообще ничего плохого случиться не может.

Я сидела тогда на высоком табурете у окна, болтала ногами и смотрела, как тётушка ловко управляется с тестом. Её руки были в муке почти по локоть, на щеке неизменно белела полоска, а сама она ворчала, если я тайком таскала горячие кусочки с противня.

— Обожжёшься, — говорила она. — Не обожгусь. — Конечно, не обожжёшься. Просто потом будешь шипеть, как сердитая кошка.

И я всё равно таскала.

Наверное, именно поэтому мысль о наследстве не казалась мне по-настоящему деловой. Да, я ехала в столицу оформить бумаги. Да, нужно было встретиться с нотариусом, разобраться с долгами — если они есть, — и решить, что делать со старой пекарней. Но в глубине души всё это было не про документы.

Это было про возвращение.

Про ту часть меня, которая, как я теперь понимала, навсегда осталась на тёплой кухне под треск огня в печи.

Я помнила, как тётушка давала мне маленький комок теста — «чтобы не мешалась» — и я изо всех сил пыталась слепить что-то красивое. Выходило обычно криво: то слишком толстый край, то начинка вылезет, то форма больше напоминает башмак, чем пирог. Но тётя Мари всё равно отправляла моё уродливое творение в печь с таким важным видом, будто это королевский заказ.

А потом разрезала пополам и говорила: — Ну вот. Съедобно. Значит, не всё потеряно.

Я тогда смеялась. И она смеялась тоже.

После её смерти мне долго не приходило в голову, что пекарня действительно может достаться мне. Я была уверена, что найдутся более близкие родственники, какие-нибудь внучатые племянницы, кузены, кто угодно. Но письмо от городского поверенного оказалось коротким и сухим: если я не приеду в установленный срок, имущество перейдёт в распоряжение магистрата.

И вот я приехала.

Сижу в экипаже, смотрю на улицы, которые когда-то знала почти наизусть, и думаю не о наследстве, не о налогах и не о бумагах. А о том, остался ли на двери пекарни тот самый медный колокольчик. Скрипят ли по-прежнему ступени на задней лестнице. И сохранился ли в стенах этот удивительный запах — тёплого хлеба, ванили, печёных яблок и счастливого детства.

Я вдруг так ясно представила себе витрину, что у меня сжалось горло.

Большие пироги на круглом подносе. Рулеты, присыпанные сахарной пудрой. Булочки с маком. Медовые коржики в жестяной банке. И тётушку Мари, которая стоит за прилавком, уперев руки в бока, и смотрит на очередного покупателя так, будто видит его насквозь.

Она всегда говорила, что хорошая выпечка лечит лучше слов.

«Сначала накорми человека, а потом уже разбирайся, что у него за беда», — любила повторять она.

Чем ближе экипаж подъезжал к центральным кварталам, тем сильнее я ощущала не тревогу даже, а какое-то тихое, почти детское ожидание. Будто если я открою дверь пекарни, время на миг повернётся вспять. Будто тётушка снова окажется там — у печи, с мукой на щеках, и скажет, что я слишком худая, слишком бледная и вообще давно не ела ничего приличного.

Я знала, конечно, что этого не будет.

Но память — вещь упрямая. Иногда она сильнее здравого смысла.

Экипаж тряхнуло на повороте, и я, моргнув, снова увидела перед собой городскую улицу, а не кухню из детства. Каменные фасады, вывески, спешащих людей, драконьи гербы над дорогими домами, блеск витрин, звон копыт по мостовой.