Развод с драконом. Ты же стареешь

Глава 3

Я стою посреди праздничного зала, оглушённая собственной болью.

Вокруг меня — размытые лица гостей, а в ушах звенят слова Вейрона: «Завтра я подаю на развод». Как такое вообще возможно?

Ещё вчера мы жили вместе, делили постель, говорили о будущем. Или это я придумала?

Отец давит атрибутом сильнее, чем следует. В такие моменты легко понять, насколько он на самом деле силён. Лицо каменное, не выражает ни одной эмоции, только желваки ходят под кожей. Я начинаю опасаться, не обернётся ли его злость сейчас чем-то действительно опасным для нас и двора. Невольно оглядываюсь, ища глазами кого-нибудь из военных или драконов. А ещё лучше военных драконов.

Отец замечает это и сухо бросает.

— Иди в свою комнату, — говорит он тихо, но в его голосе столько ледяной власти, что я не могу даже подумать о возражениях. — Немедленно. Ты опозорила нас достаточно.

— Я не... — начинаю я, но он перебивает меня резким движением руки.

— Твоя комната. Сейчас же.

И пусть я уже давно не живу здесь, хотя мой дом теперь — в императорском дворце, я подчиняюсь.

Что мне ещё делать? Вернуться домой, где Вейрон только что публично отрёкся от меня? Ноги сами несут меня по знакомым коридорам, пока отец быстрым шагом идёт в противоположном направлении — туда, куда ушёл Вейрон.

Моя старая комната почти не изменилась. Те же тяжёлые бархатные шторы, тот же комод с зеркалом, та же кровать с балдахином. Только теперь это гостевая комната, и на туалетном столике, в шкафах и комодах нет моих вещей. Я сажусь на край кровати и смотрю на свои руки — они дрожат так сильно, что я вынуждена сцепить их в замок.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Леди Элисия, я принесла чай, — голос Глорис, одной из старых служанок, звучит слишком громко в тишине комнаты.

— Входи, — отзываюсь я.

Глорис всегда была язвительной. Я помню, как в детстве ловила её завистливые взгляды, когда мать дарила мне новые платья или украшения. Она не упускала возможности рассказать о моих проступках и ошибках отцу, чтобы я точно не избежала наказания.

Вот и сейчас на её лице написано плохо скрываемое любопытство, смешанное с удовлетворением.

— Ваш чай, миледи, — она ставит поднос на столик у окна. — Ромашковый, как вы любите. Успокаивает нервы.

— Спасибо, Глорис.

Я надеюсь, что она просто уйдёт, но служанка начинает суетиться вокруг, расправляя несуществующие складки на покрывале, поправляя шторы.

— Ужасная ситуация, миледи, просто ужасная, — наконец выпаливает она, не выдержав. — Лорд Вейрон всегда казался таким благородным человеком. Кто бы мог подумать!

Я молчу, глотая горький ком в горле.

— И объявить о разводе вот так, на людях! — продолжает Глория, все больше распаляясь. — Что теперь будет с вами, бедняжка? В вашем-то возрасте, да ещё и... — она запинается, но я прекрасно знаю, что она хотела сказать.

— Бездетная, — заканчиваю я за неё.

— Ох, миледи, я не хотела... — лицемерно начинает она, но я поднимаю руку.

— Оставь меня, пожалуйста.

Что-то в моём голосе заставляет её замолчать. Она делает неуклюжий реверанс и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я беру чашку чая, но руки так дрожат, что горячая жидкость выплёскивается на пальцы. Боль отрезвляет. Я ставлю чашку обратно и подхожу к окну.

В саду зажигают фонари. Гости расходятся по группам, и я вижу, как они шепчутся, бросая взгляды на дом. Обсуждают меня, конечно же.

«Бедную, брошенную Элисию. Старую, никому не нужную, бездетную».

Горло сжимается. Я опускаюсь на пол, прямо у окна, обхватывая колени руками. Что теперь? Куда мне идти? Что делать? Я не могу вернуться в наши покои во дворце — после сегодняшнего это уже не мой дом. Но и здесь, в отцовском особняке, мне нет места. Я чувствую это всем своим существом.

Мама бы знала, что делать. Она всегда находила слова, чтобы утешить меня, даже когда я приходила в слезах из-за очередной колкости отца. Она была единственной, кто принимал мой дар как благословение, а не как недостаток.

«Чувствовать боль других — это не слабость, — говорила она. — Но люди всегда будут бояться твоего дара».

Я закрываю глаза и почти вижу её — тонкую, хрупкую, с тёплыми руками, пахнущими лавандой. Вспоминаю, как она таяла на глазах, поражённая странной болезнью, против которой оказались бессильны лучшие целители. Мне было шестнадцать, когда она ушла, оставив с отцом, который всегда считал меня разочарованием, и сестрой, слишком юной, чтобы с ней можно было разделить горе.

Теперь я сижу здесь, брошенная мужем, ненужная отцу, без детей, без дома, без будущего. И нет никого, кто мог бы дать мне совет. Никого, кто мог бы просто обнять меня и сказать, что всё будет хорошо.

Слёзы текут по щекам, капают на шёлк платья. Я не пытаюсь их сдержать. Здесь, в полутьме комнаты, наедине с собой, я могу позволить себе быть слабой. Ведь именно такой меня всегда считали. Женщиной, способной только читать чужие эмоции, но не способной влиять на них. Недоделанной, как любил говорить отец.