Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены

6. Жертва

Я резко отстраняюсь от объятий дочери, и в ее глазах вижу не раскаяние, а легкое недоумение. Будто она не может понять, почему я сопротивляюсь очевидному. Почему я не принимаю ее «помощь».

Как? Как она может так слепо верить в эту чушь?

Она же знает меня.

Знает, как я боролась за нее. Знает, как я люблю ее отца.

И тут меня осеняет!

Каэлан. Аэлин. Они оба учатся в Столичной Академии.

Он — старшекурсник на третьем курсе. И она, юное дарование с первого, смотрящая на Каэлана с обожанием младшей сестренки.

Они проводят там время вместе. Долгие часы тренировок, общие трапезы. Они видятся, общаются, вместе приезжают на выходных домой.

Боги, он мог сам повесить ей эту лапшу на уши!

— Аэлин... — мой голос дрожит, но я пытаюсь говорить мягко, вцепившись в эту соломинку. — Это он тебе сказал, да? Это Каэлан? С его слов пошли эти слухи? Он... он перед своими друзьями хвастался или что?

Я вижу, как в ее глазах что-то меняется.

Но не в сторону прозрения. Нет. В них вспыхивает что-то вроде жалости.

Жалости ко мне, упрямо цепляющейся за свою ложь.

— Мама, — она качает головой, и ее голос звучит проникновенно, с ноткой легкого упрека. — Об этом... все знают. Даже наши служанки подтвердили. Они же видели.

— Что видели? — выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Что когда Каэл приехал к тебе в тот день... ты вышвырнула всех слуг из крыла. Запретила им даже подходить к твоим покоям. А потом... — она краснеет, отводя взгляд, — ...потом оттуда доносились... ну... разные звуки.

Она краснеет, не в силах выговорить подробности.

Ее целомудренное смущение — последний гвоздь в крышку моего гроба.

Разные звуки.

У меня перехватывает дыхание.

Кто-то все продумал. Кто-то подстроил все до мелочей.

Я чувствую, как на мне сходятся сочувствующие, злорадные, похотливые взгляды со всего зала.

— НЕ БЫЛО НИЧЕГО ТАКОГО! — крик вырывается из меня, полный отчаяния и бессильной ярости. Я хватаю ее за руки, но она вырывается, смотря на меня с испугом и разочарованием. — Это все ложь, Аэлин! Гнусная, подлая ложь! Я никого не выгоняла! И вообще, меня даже не было в покоях! Сначала, я была в мастерской, а потом в кабинете...

Я замолкаю, видя, что мои слова разбиваются о стену ее веры в то, что говорят «все».

В то, что подтвердили «даже служанки».

Мир моей дорогой Аэлин прост и понятен: папа — справедливый, дядя Каэлан — жертва моего коварства, а я — запутавшаяся в своих же выдумках мать.

— Мама, пожалуйста, — шепчет она, и в ее голосе слышатся слезы. — Хватит врать. Так только хуже.

Аэлин смотрит на меня с еще большей печалью.

Она уже все для себя решила.

Я понимаю, что проиграла. Не потому, что виновата. А потому, что ложь оказалась громче правды. Она обросла «свидетельствами» и «подтверждениями». Она была тщательно упакована и преподнесена моей собственной дочери. Которая во все это поверила.

Рейкар, наблюдавший за этой сценой с ледяным спокойствием, наконец, нарушает молчание. Его голос резкий и не терпящий возражений.

— Довольно, Аэлин. Твоя мать не способна слушать голос разума. Говорить с ней бесполезно.

Он смотрит на меня, и в его янтарных глазах — не пламя, а вечная мерзлота.

Аэлин, послушная, бросает на меня последний умоляющий взгляд, полный детской веры в то, что я все еще могу все исправить, если просто перестану сопротивляться.

— Мама, не зли его, пожалуйста, — шепчет она, и в ее голосе слышен искренний страх за меня. — Еще не все потеряно. Просто признайся. Он простит, я знаю. И тогда… тогда все будет как прежде.

Но внутри меня — лишь пустота.

Глухая, бездонная.

Я смотрю на нее и понимаю: нет. Все потеряно.

И так, как было раньше уже не будет.

Не тогда, когда единственный человек, ради которого я отдавала всю себя, отвернулась от меня. Не тогда, когда мой собственный муж готов поверить в самое чудовищное, полностью игнорируя все, что я скажу.

Всю свою новую жизнь — с тех пор, как я попала в этот удивительный, волшебный мир — я была готова ко всему.

К презрению семьи Рейкара, мечтавшей о невесте из знатного драконьего рода. К насмешкам придворных, видевших во мне подлую дрянь, обманом околдовавшую Рейкара и, небось, даже внаглую “нарисовавшую” у себя на руке его знак.

Я была готова даже к тому, что служанки за моей спиной перешептывались.

Мне было все равно.

Потому что у меня был Рейкар. И была Аэлин.

Мой муж и моя дочь.

Они были моей крепостью, моим миром.

Теперь крепость пала. Мир рухнул.

И из этой пустоты прямо сейчас рождается что-то новое.

Холодное. Острое. Дерзкое.

Я вскидываю голову.

Плечи сами собой расправляются.

Я больше не униженная жертва.

Я — Милена Крупская, художница, которая никогда не сгибалась.

Я смотрю на Рейкара, и в моем взгляде — вызов, тот самый, что сводил его с ума двадцать лет назад. Мой голос звучит неприлично громко и четко в гробовой тишине зала.

— К каким же действиям, ваше сиятельство, вы хотите перейти?

Рейкар медленно поднимается с трона.

Его исполинская фигура кажется еще больше, заслоняя все. Он делает пару шагов ко мне, и его тень поглощает меня целиком.

— К тем, которые давно назрели, — его голос низок и опасен. Он бросает взгляд на Аэлин, и в нем мелькает что-то, похожее на сожаление, прежде чем он снова смотрит на меня. — Ты была ошибкой, Милена. Красивой, ослепительной, сводящей с ума, но ошибкой. Моя семья была права. Твоя чужая кровь... она принесла только разлад.

Он делает паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого присутствующего в этом зале, в том числе и в мое.

— И теперь, как бы мне не было больно, я исправляю эту ошибку.

Воздух перестает поступать в легкие.

Дурное предчувствие наваливается на меня с головой.

А потом, он выносит свой приговор. И от его жестокости у меня на миг внутри все леденеет, а ноги подкашиваются.

***