Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены

11. Раздор

— Да, — говорю я, и мой голос звучит ровно, почти безразлично. — Ведите.

Я выхожу из комнаты, не оглядываясь.

Меня ведут не к парадным залам, а вниз, по знакомым, узким служебным лестницам. Запах меняется — с тонких духов и воска на аромат свежего хлеба, дыма и пряных трав.

Кухня.

Большая, просторная, с низкими потолками и массивным каменным очагом, где всегда что-то кипит и жарится. Сердце сжимается от внезапной, острой боли.

Вот тот массивный дубовый стол, за которым мы с Рейкаром завтракали, когда он возвращался с ночного дежурства. Я помню, как он сидел тут, растрепанный и усталый, и мои пальцы сами тянулись поправить непослушную прядь его волос.

А вот полка, где стояли мои баночки с земными специями, которые я с таким трудом находила здесь. Он смеялся над моей «странной привычкой», но обожал пироги с корицей, которые я пекла только здесь, в этой тишине.

Здесь Аэлин, маленькая, воровала еще теплые плюшки, а я делала вид, что не замечаю. И здесь же я могла прийти ночью, когда не спалось, и старый повар Гарт без лишних слов ставил передо мной кружку горячего шоколада со специями.

А теперь на этой кухне они.

Рейкар во главе стола, холодный и неприступный, как статуя. Рядом с ним — Илария в простом шелковом платье цвета заката.

При виде ее мой желудок сжимается в комок ненависти. Она сидит на моем месте, том самом, у края стола, откуда удобнее всего вставать, чтобы подлить суп или принести свежий хлеб.

Она смотрит на меня, и в ее золотистых глазах я читаю не просто усмешку.

Это вызов.

Спокойный, уверенный, как у кошки, которая уже поймала мышь и теперь играет с ней.

И Аэлин. Моя девочка сидит по другую сторону от Рейкара, бледная, с опухшими от слез глазами.

— Садись, — говорит Рейкар, не глядя. Его голос лишен какого-либо тона. — Поешь перед дорогой. Чтобы не говорили, что я отправляю тебя голодной.

Мне указывают на стул в самом конце стола, напротив них.

Я медленно подхожу и сажусь.

Пахнет жареным мясом и свежим хлебом — когда-то это был мой любимый запах. Сейчас он вызывает тошноту. Но я заставляю себя взять кусок хлеба.

Есть не хочется, кусок стоит комом в горле. Но я должна. Если я хочу бежать, мне нужны силы.

А план... плана все еще нет.

Только слабая, безумная надежда на чудо.

На то, что конвой отвлечется. На то, что телега сломается в глухом лесу. На нападение разбойников — да, даже это было бы спасением сейчас. Любой хаос, любая трещина в их опостылевшей рутине.

Я беру ложку и механически ем похлебку. Она вкусная. Та самая, которую я сама когда-то научила готовить Гарта.

От этого есть становится еще невыносимее.

В кухне стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь стуком ложек.

Аэлин первая не выдерживает.

— Мама… — ее голос дрожит. — Пожалуйста. Одумайся. Папа… он все еще может изменить решение. Леди Илария добрая, она…

Я поднимаю на нее взгляд, смотрю на нее через весь стол. Мне больно от вида ее заплаканных глаз, но внутри меня северный лед.

— Благодарю за заботу, Аэлин, — говорю я ровно, откладывая ложку. — Но нет. Я не могу. Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я не променяю ее на жизнь в услужении у той, кто занял мое место. Лучше умереть, зная, что я не согнулась и не признала лжи. Чем жить, смирившись с клеймом предательницы.

Аэлин замирает. Ее лицо искажается.

И вдруг она срывается.

Слезы, которые она, видимо, сдерживала все это время, хлещут ручьем.

— Не говори так! — она кричит, вскакивая. — Не говори, что лучше умереть! Я не хочу, чтобы ты умирала! Я надеялась… я думала… что ты будешь умнее! Что все как-то уладится! А ты... ты упрямая, гордая и...

Она задыхается от рыданий, не в силах выговорить.

Ее взгляд мечется между мной и каменным лицом отца.

Потом, сдавленно всхлипнув, она вскакивает и выбегает из кухни, громко хлопнув дверью.

Звук этого хлопка отдается в тишине, которая теперь стала еще гуще, еще невыносимее.

Даже моя дочь видит во мне лишь упрямую дуру, ведущую себя на смерть. Никто не хочет замечать правды.

Я смотрю на дверь, за которой скрылась моя дочь, и чувствую, как внутри отламывается и падает в пустоту последний крошечный осколок чего-то теплого.

И все же, не смотря ни на что, щемящая боль сжимает мое сердце.

Аэлин. Ей всего четырнадцать. Она не дракон в полном смысле, не черствая, закаленная в интригах придворная дама.

Она — девочка. Запутавшаяся, испуганная, разрывающаяся между родителями. И я, ее мать, только что нанесла ей последний, самый жестокий удар — публично отказалась от возможности быть с ней, выбрав гордость.

И даже сейчас, зная, что она отвернулась от меня, я не могу не жалеть ее. Не могу не чувствовать этой разрывающей тоски по тем воспоминаниям, когда она, маленькая, прижималась ко мне, испуганная очередным приступом своей неконтролируемой магии.

— Довольна? — раздается ледяной голос Рейкара. Он откладывает ложку в сторону и смотрит на меня, как на насекомое. — Ты довольна своим представлением? Довела дочь до истерики. Чего ты хотела добиться этим?

Я медленно поднимаю на него взгляд. Внутри все кипит, но наружу вырывается только холодное, спокойное презрение.

— Мое представление? — повторяю я. — А как насчет твоего представления, Рейкар? Когда ты посмел за наш семейный стол посадить ее? — Мой взгляд скользит по Иларии, которая делает вид, что увлеченно разглядывает узор на своей ложке. Ее задевает мое внимание, я вижу, как напрягаются ее тонкие пальцы, но она молчит. — Ты привел сюда эту… особу. На мое место. В мою кухню. И после этого что-то предъявляешь мне?

Его глаза вспыхивают.

— Ты утратила это место в тот момент, когда ты изменила мне в этих самых стенах! — его кулак обрушивается на столешницу, и тарелки испуганно звенят.

Застарелая ярость, горькая и бесполезная, снова подкатывает к горлу.