Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены

12. Расставание

Я замираю, когда дверца кареты уже почти захлопнулась.

Это Аэлина.

Она снова бежит ко мне через двор, спотыкаясь и захлебываясь слезами.

В следующее мгновение она уже бросается мне на шею, и я не нахожу в себе сил оттолкнуть ее.

Я обнимаю ее бережно и нежно, с той самой материнской всепоглощающей любовью, которая помогала мне вытаскивать ее с того света пятнадцать лет назад. Вдыхаю знакомый запах ее волос, пряный, с легкой нотой магии огня. Моя девочка. Моя ненаглядная, заблудшая девочка.

— Отец, умоляю! Прояви милость! — кричит она, оборачиваясь к Рейкару. — Я прошу тебя за нее.

В груди разливается болезненное тепло от этого мимолетного порыва дочери защитить меня.

Я перевожу взгляд на Рейкара и замечаю, как в его янтарно-алых глазах на долю секунды что-то мелькает — тень того мужчины, который когда-то готов был сжечь мир ради моей улыбки.

Но он остается категоричен. Его челюсти сжаты так сильно, что кажется, мы сейчас услышим зубовный скрежет.

— Решение принято, Аэлин, — его голос неумолим. — Она сама сделала свой выбор, отказавшись от последнего шанса. Это исключено.

Внутри у меня все опускается. И снова поднимается знакомая, горькая волна: возмущение, обида, бессилие. Он не слушает даже ее. Он отказывается видеть ее боль, чтобы не усомниться в собственной правоте.

И тут я чувствую, как Аэлин в моих объятиях замирает.

Ее взгляд упал на мою руку, обнимающую ее за плечи. На мое запястье. На тот самый тяжелый, холодный браслет.

Ее глаза расширяются.

Слезы на мгновение останавливаются, сменяясь чистым, острым удивлением. А потом — настороженностью.

Она узнала его? Чувствует его подавляющую ауру?

Ее собственный магический дар должен реагировать на такую мощную блокировку. Кажется, даже ужас от моей ссылки отступает на второй план перед этим открытием.

“Почему на тебе это?” — словно спрашивает ее взгляд.

Рейкар делает шаг вперед, его тень накрывает нас обеих.

— Аэлин, — сурово говорит Рейкар, и его тон не терпит возражений. — Хватит. Ты только продлеваешь ее муки и свои. Давай со всем покончим.

Аэлин вздрагивает, и слезы снова наворачиваются у нее на глазах. Она обнимает меня еще крепче, прижимаясь мокрым лицом к моей щеке.

— Мама... я не хочу, чтобы ты уезжала... — шепчет она, и ее голосок полон детского отчаяния. — Не хочу, чтобы все так заканчивалось...

Мое собственное сердце разрывается на части.

Что я могу ей сказать? Что все будет хорошо? Это будет ложью. Что я вернусь? Это предательством по отношению к самой себе.

Горло сжато так, что не продохнуть.

Я наклоняюсь, целую ее в макушку, впитывая в себя это ощущение, чтобы пронести его через все, что ждет впереди.

— Слушай меня, моя девочка, — шепчу я ей на ухо так тихо, что слышим только мы двое. — Теперь ты уже почти взрослая. И самый главный урок, который я могу тебе оставить… не верь слепо словам. Даже самым громким. Даже от тех, кого любишь. Смотри. Думай. Чувствуй сердцем. Всегда сама ищи правду. Доверяй только своим глазам и чувствам.

Она смотрит на меня, всхлипывая, и медленно кивает.

Понимает ли она до конца что я пыталась вложить в эти слова? Не знаю. Но я должна была это сказать.

Это единственное, что я могу ей оставить.

Я больше не смотрю ни на кого. Разворачиваюсь, хватаюсь за скобу кареты и забираюсь внутрь.

Дверца с глухим стуком захлопывается за моей спиной, отрезая меня от плачущей дочери, от каменного лица мужа, от дома, который уже никогда не будет моим.

Карета дергается с места и начинает набирать ход, увозя меня в сторону порта, в сторону ледяного моря и каменного мешка под названием Монастырь Святой Гелены.

Я сижу в полумраке, сжимая в одной руке холодный браслет, а другой — пытаясь удержать призрачное тепло последнего объятия дочери.

Карета оставляет далеко позади дворец, выезжая на более оживленную дорогу, ведущую к порту.

Сначала я просто сижу, прокручивая в голове наше с Айлин прощание. Ее слова, ее слезы, ее испуганные глаза — все это причиняет мне острую боль. Но постепенно боль притупляется, уступая место холодному, ясному расчету.

Я больше не могу позволить себе предаваться сожалениям. Я должна сделать то, что задумала.

Я должна сбежать!

А потому, я осторожно изучаю своих тюремщиков.

В карете со мной — двое. Тот самый молодой стражник, который избегал моего взгляда в саду, и другой, постарше, с лицом, словно высеченным из гранита. Оба сидят напротив, не сводя с меня глаз.

Молодой выглядит напряженным, его пальцы нервно постукивают по рукояти меча. Старый — невозмутим, его взгляд пуст и профессионален. Он опаснее.

Снаружи, как я успела увидеть, нас сопровождает еще четверо всадников. Хорошо охраняют. Как гонцов с государственной тайной.

Мозг лихорадочно работает, перебирая варианты.

Что делать? Как вырваться из этой ловушки?

Попытаться разговорить молодого, сыграть на его жалости?

Может, если бы он был один, это сработало, но в паре с гранитомордым… сомневаюсь, что это выгорит.

А что, если выпрыгнуть из кареты посреди оживленной площади, попытаться вызвать суматоху, привлечь к себе внимание толпы?

Тоже вряд ли… в лучшем случае прохожие разбегутся, в худшем — конвой станет только агрессивнее.

Тогда что? Симулировать приступ? Закатить истерику?

Скорее всего, старый стражник, не моргнув глазом, либо оглушит меня рукоятью, либо просто свяжет.

Подкупить? У меня есть драгоценности.

Нет, нет, и еще раз нет. Кто в здравом уме позарится на них, когда на кону расположение Алого Князя? Они все до смерти боятся его, они знают, что предательство их господина чревата самыми жуткими последствиями.

Каждая мысль наталкивается на стену. Все слишком рискованно, слишком очевидно. И если попытка провалится… меня будут везти уже не вот так, свободно, в карете, а в наручниках, с кляпом во рту.