Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены

14. Шанс

Стражник тянется ко мне, и в его глазах я вижу лишь холодное равнодушие к моей судьбе.

Запах дегтя и едкой морской соли бьет в ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом страха на языке.

Паника затапливает сознание, но я заставляю себя сосредоточиться на своем единственном шансе. Глубокая трещина, оставленная силой моей дочери, — это всё, что отделяет меня от вечного забвения в монастыре Святой Гелены.

Я чувствую, как кожа под металлом горит. Артефакт, призванный подавлять мою сущность и саму Метку Истинности, отчаянно сопротивляется.

Я вкладываю в эту трещину не просто остатки своей слабой магии, а всю свою ненависть к Рейкару, всю боль предательства и любовь к Аэлин, чья невероятная мощь дала мне эту лазейку.

— Шевелись!— рычит старый стражник, рывком поднимая меня на ноги и толкая в спину.

Я спотыкаюсь, и это дает мне необходимое мгновение. Спрятав руку в складках тяжелой дорожной юбки, я изо всех сил давлю на края трещины другим запястьем. Металл раскаляется так, что я едва сдерживаю крик. Боль ослепляет, она пульсирует в такт ударам сердца, но я не останавливаюсь. Я чувствую, как острые края артефакта впиваются в мою плоть, как теплая кровь начинает сочиться под браслет, делая его скользким.

Меня трясет, но я понимаю, что должна действовать прямо сейчас, пока суматоха погрузки играет мне на руку.

Я лихорадочно ощупываю браслет — он достаточно нагрелся, он стал заметно податливей, края по обеим сторонам от трещины ощутимо “гуляют”.

Мне срочно нужен какой-то сильный рывок.

Когда меня тащат к узкому трапу, я «случайно» цепляюсь запястьем за выступающий кованый болт на массивной балке.

Металл браслета встречается с портовым железом. Я наваливаюсь на него всем весом, игнорируя дикую боль в суставе.

«Давай же! Ломайся, проклятая железка!» — кричу я про себя.

Стражники ругаются, дергают меня на себя, и этот рывок становится решающим.

Раздается сухой, почти неслышный в общем шуме щелчок. Артефакт, подавляющий мою суть, расходится.

Я чувствую, как он соскальзывает с кожи, царапая запястье.

Незаметно, под прикрытием широкого рукава дорожного платья, я выпускаю его, и проклятая железка исчезает в черной щели между причалом и бортом корабля.

В ту же секунду мир взрывается красками.

Я хочу смеяться в голос.

Оглушающая, мертвая пустота, которую Рейкар выжег своим металлом, наконец-то отступает, и я чувствую, как по жилам разливается живительное тепло. Магия, моя крошечная, выстраданная искра третьего круга, возвращается ко мне, как старый друг. Она слабая, но сейчас это не важно.

Я вовремя одергиваю себя: это лишь половина пути. Радость сейчас — непозволительная роскошь. Если я выдам себя хоть единым мускулом, хоть искоркой триумфа в глазах, всё было зря.

Я всё так же стою на краю пропасти, а впереди — зев тюремного корабля и ледяная смерть на Севере.

Я опускаю голову, пряча лицо за спутанными прядями волос, и глубоко вдыхаю едкий воздух порта. Рейкар считал мои иллюзии баловством для слабых, но он никогда не понимал их сути. Сила не в мощи удара, а в том, как ты используешь свет, тень и перспективу.

Я чувствую, как пальцы покалывает от вернувшейся силы.

Мне не нужно вызывать ни армию призраков, ни гигантских чудовищ — мне нужно создать одно, безупречное, пугающее мгновение, в которое все вокруг поверят безоговорочно.

Я закрываю глаза и начинаю «рисовать» внутри себя. Я не просто представляю огонь — я выстраиваю композицию.

На палубе, прямо за спиной офицера, стоят массивные бочки с китовым жиром и канистры с горючим для ламп.

Это моя «палитра».

Я начинаю накладывать мазки силы, работая как с тончайшим холстом. Сначала — блики: я краду солнечный свет и преломляю его, создавая иллюзию перегретого воздуха, зыбкого марева над древесиной.

Затем — тени: я делаю их глубокими, угольно-черными, чтобы контраст заставил человеческий глаз поверить в объем.

Я добавляю детали, которые Рейкар никогда бы не заметил: звук шипения раскаленного масла, запах озона и горелой плоти, который я сама когда-то чувствовала.

Я прорисовываю каждую трещинку на «лопающейся» бочке, добавляю градиент пламени — от нежно-голубого, самого горячего места по центру, до грязно-оранжевого дыма.

Это не просто магия, это картина в жанре реализма — техника, которой я обучилась в мире без магии и которую перенесла сюда.

Я делаю последний, решающий «мазок» и…

БА-БАХ!

Грохот разрывает пространство.

Прямо на палубе «взрывается» бочка.

Огромный столб ослепительного, неестественно яркого пламени взметается к мачтам.

Я вижу, как на лицах стражников отражается багровый свет.

— Пожар! Горючее рвануло! — орет кто-то на корабле — Воды! Несите воды!

Окружающее пространство заполняют уже настоящие, неподдельные крики.

Часть людей на корабле бросается тушить мой “пожар”, другая часть в дикой панике кидается прочь по трапу, едва не сбивая нас с ног. Старый стражник, чья хватка казалась мне железной, инстинктивно отшатывается, чтобы не быть затоптанным.

Но даже так, он теряет равновесие и падает на землю, закрывая голову руками не то от “взрывающихся” бочек, не то от несущейся мимо толпы.

Это мой шанс.

Пока матросы наверху борются с пустотой, пока стражники напуганы, я резко разворачиваюсь.

Тело, еще мгновение назад казавшееся немощным, ощущает легкость.

Я несусь вперед и ныряю за штабель ящиков, прикрываясь еще одной, крохотной иллюзией сваленных в кучу досок, которые закрывают меня ото всех.

Сердце колотится в горле, вкус соли на губах кажется самым сладким нектаром.

Я петляю за ящиками, какими-то тюками, бочками и выбегаю в узкий переулок между портовыми складами.

Вот только к этому времени, мои конвоиры, похоже, уже поняли что они имеют дело с простой иллюзией, потому что за моей спиной раздается полный ярости крик: