Развод с драконом в 40. Месть опозоренной жены

20. Ревность и соперница

Я застываю, оглушенная этим напором. Взгляд этой девушки полон такой испепеляющей, черной ненависти, что мне становится физически дурно.

Я её не знаю.

Я вижу её впервые в жизни, но она смотрит на меня так, словно я лично убила всю её семью.

— Катрин, прекрати немедленно! — мама пытается перехватить её руку, но девчонка вырывается с силой дикой кошки.

— Нет, тетя Эльза! Хватит её выгораживать! — Её лицо идет красными пятнами, коса растрепалась.

Она делает шаг ко мне, вперившись в меня злыми, полными слез глазами.

— Пусть знает! Пусть эта расфуфыренная столичная дрянь знает правду!

— О чем ты говоришь? — мой голос звучит хрипло. Я перевожу взгляд с неё на маму, ища поддержки, но Эльза лишь виновато опускает глаза.

Я чувствую, как холодеют руки.

Валериан стоит за моей спиной — я физически ощущаю его тяжелое, напряженное присутствие. Каждое слово этой девицы падает в тишину комнаты, как камень.

— Не понимаешь? — она горько усмехается, и эта усмешка делает ее лицо уродливым. — Конечно, куда тебе! Ты же вознеслась! Стала княгиней! Забыла дорогу в родной дом! Зазналась так, что родных родителей за людей не считала! Даже на праздники перестала приезжать!

Укол совести — острый и болезненный — пронзает сердце.

Да, я редко приезжала. Да, я откупалась письмами, боясь лишний раз смотреть в глаза Эльзе и Мареку, чувствуя себя воровкой их настоящей дочери.

Но для Катрин это выглядит как высокомерие. Похоже, что она не знает всей правды.

— А пока ты там шелками шуршала, к дяде Мареку начали шастать странные типы! — продолжает она, наступая на меня. — Спрашивали про тебя, про твоего муженька. Пытались через дядю к Рейкару подлезть, требовали, чтобы он за них словечко замолвил! Дядя их гнал, а они угрожали!

Внутри все холодеет.

— Какие еще люди? — спрашиваю я, чувствуя, как липкий страх ползет по спине.

Я перевожу потрясенный взгляд на мать.

— Мама... это правда?

Эльза опускает глаза, комкая передник.

— Да, Мила... — шепчет она. — Приходили какие-то мутные люди, особенно последнее время. Говорили, что раз ты жена Князя, то и мы теперь фигуры важные, просили покровительства. Отец их даже на порог не пускал, спускал собак. Но мы не хотели тебя тревожить, ты ведь... у тебя и так своих забот хватало.

— Забот! — фыркает Катрин с таким ядом, что им можно отравить колодец. — Конечно! Ей было плевать! Она же только о себе думает!

Катрин не останавливается. Её взгляд перескакивает мне за спину, туда, где в дверях замер мрачной тенью Валериан.

И тут в её глазах вспыхивает такая жгучая, отчаянная ревность, что мне все становится ясно.

— Ты рушишь все, к чему притрагиваешься! — шипит она, и теперь в её голосе звучит не гнев за дядю, а личная, бабья боль. — Бросила семью, бросила его! Растоптала, его чувства, умчалась за своим богатеем! А он... он жил тобой! Он дышать не мог! И зачем ты снова вернулась? Чтобы он опять страдал? Чтобы ты снова вытерла об него ноги?

Так вот оно что.

Она не просто племянница.

Она влюблена в Валериана. И все эти годы она была рядом, лечила его раны, смотрела на него, пока он тосковал по мне... то есть, по той, другой Милене.

— Катрин, довольно! — голос Валериана звучит тихо, но в нем столько стали, что девушка вздрагивает и сжимается. — Ты уже лезешь не в свое дело!

Но ее уже не остановить.

— Нет, не довольно! — она снова тычет в сторону кровати, где хрипит отец. — Этот капкан... ты думаешь, это случайность? Я уверена, что нет! Что это они! Те, кого ты привела в нашу жизнь! Это из-за тебя дядя Марек теперь здесь лежит!

— Послушай, я не... — хочу я ее образумить.

Но в этот момент от кровати отходит местный лекарь.

Он вытирает руки тряпкой, оставляя на ней бурые разводы.

— Я закончил, — говорит он, не глядя нам в глаза.

— Как он? — я бросаюсь к нему. — Он будет жить?

Лекарь тяжело вздыхает.

— Состояние критическое, госпожа. Я остановил кровь, сшил мышцы, но... рана очень плохая. Боюсь, если он и выживет, то на ноги больше не встанет. Останется калекой. Я сделал все, что мог.

Слово «калека» повисает в воздухе, как приговор.

— Нет! — вскрикивает Катрин. Она отталкивает меня плечом и бросается к кровати, падая на колени рядом с Мареком. — Дядя! Почему?!

Она рыдает, уткнувшись лицом в одеяло.

Мать плачет беззвучно, закрыв лицо руками. Лекарь, сокрушенно вздыхая, начинает собирать свои инструменты в потертый саквояж.

— Пойду я... Травы оставил на столе. Заваривайте, может, полегчает.

Он идет к выходу, шаркая ногами.

Я смотрю на неподвижное тело отца. На его серую кожу. На кровавые бинты.

И внутри меня поднимается холодная, злая волна.

«Сделал все, что мог»?

Черта с два!

— Отойдите, — резко говорю я, подходя к кровати.

— Что? — Катрин поднимает на меня заплаканное, перекошенное лицо. — Не смей его трогать! Ты уже достаточно сделала!

— Я сказала, отойди! — рявкаю я так, что она отшатывается, подавившись всхлипом.

В моем голосе сейчас звучит не просьба. — Дайте мне свет!

Это голос княгини, которая шестнадцать лет управляла огромным поместьем и в одиночку — когда Рейкар уезжал в походы — отбивалась от зарвавшихся аристократов.

Катрин, опешив от такого напора, отползает в сторону.

Я склоняюсь над ногой отца.

Врач, мешкая, подносит лампу, а Эльра раскрывает шторы.

Я склоняюсь над ногой отца.

Бинты, наложенные лекарем, уже пропитались сукровицей. Я разматываю их, не обращая внимания на ахнувшую мать.

Рана ужасна. Металл капкана не просто порвал плоть — он задел кость. Но не это главное.

Благодаря своему дару, благодаря пяти годам обучения в магической академии, я вижу то, что не видит этот врач.

И то, что я вижу, мне очень и очень не нравится…