Развод с драконом. Я - не твое сокровище!

Глава 10

Агния кивнула, и ее глаза заблестели в полумраке от непролитых слез.

— Моя... моя девочка? — прошептала я, срывающимся голосом. — Она... жива?

Не дожидаясь ее ответа, я рванулась на детский плачь, отозвавшийся сладкой болью в сердце. Но тут бородач грозно преградил мне путь своим могучим телом, пока Агния не сказала твердо, властно, каким-то новым, незнакомым мне голосом:

— Пусти, Генц. Она — мать. Это ее кровь и ее плоть. Пусть идет.

Он нехотя, с сомнением в глазах, отступился. Я, не помня себя, влетела в маленькую, темную, жарко натопленную комнатушку. На узкой, грубо сколоченной кроватке, туго запеленатая в чистое, но грубое полотно, лежала кроха, красная от крика, сморщив свое личико в гримаске недовольства. Она была похожа на маленького червячка. Самая красивая на свете!

Я упала на колени рядом с кроваткой, мои руки дрожали так, что я не могла раскрутить пеленки, не могла ничего сделать. Наконец, с тихим стоном, я подняла этот маленький, теплый, беззащитный сверточек. Она была такая легонькая! Я прижала ее к себе, к своему грязному, разорванному платью, гладила ее влажные от слез и пота щечки, ее темные, шелковистые, пахнущие молоком волосики. Она утихла почти мгновенно, уткнувшись личиком в изгиб моей руки, жадно почмокивая. Я почувствовала доверчивое, ровное, теплое дыхание. Ее сладкий, молочный запах ударил мне в голову, опьяняя меня.

Дрожащими пальцами я расстегнула ворот платья и приложила ее к груди. Она с жадностью, с каким-то отчаянным хлюпаньем, начала сосать, и это невероятное, щекотное и немного болезненное чувство наполнило теплом, растекающимся по всему телу. Это было самым счастливым, самым настоящим моментом в моих двух жизнях, вместе взятых.

Я беззвучно плакала, слезы облегчения и счастья текли по лицу. Смеялась сквозь эти слезы и не могла, просто не могла насмотреться на каждую черточку ее лица. На крошечный, идеальный носик-пуговку, на длинные, влажные ресницы, на идеальные, крошечные пальчики, с удивительной силой вцепившиеся в складки моей одежды.

В комнату, нарушая наше уединение, вошли Агния с сестрой Эльзой.

— Нам нужно скорее уходить, — тихо, но твердо сказала Агния. — Каждая минута на счету. За нами и за ней идет настоящая охота.

Эльза с серьезным, решительным лицом, кивнула, подтверждая ее слова. Не дождавшись моей реакции, они вышли за шторку и стали втроем шептаться в дальнем углу горницы. Переговоры были горячими, женский шепот перемежался недовольными вскриками Генца. О чем именно спорят было не понятно, но они явно обсуждали нашу поездку. Вскоре Генц рыкнул и вышел, зло хлопнув дверью. Я твердо знала, чтобы они там без меня решили, свою девочку я точно больше одну не оставлю! Ласково провела по мягким волосикам, любуясь моей… Ангелиной. Да, мой ангелочек! Спи, ягодка!

Эльза решительно отодвинула штору и бросила на пол охапку простой, темной, крестьянской одежды.

— Госпожа, ночь не бесконечная, вам нужно уходить, — с сожалением сказала она.

Да, я и сама это знала. Я осторожно положила уснувшую малышку в кроватку, поцеловала пухленькую ручку с крохотными острыми ноготками.

Эльза помогла мне снять разорванное, грязное платье и надеть черное из грубой, колючей шерсти, и такой же темный, без единого украшения, чепец, наглухо скрывающий мои светлые волосы.

Агния вошла в комнату уже переодетая. На ней было почти такое же черное, аскетичное, монашеского покроя платье. Она так странно выглядела, как будто чужая, но одновременно и своя.

— Мы с Эльзой кое-что придумали, — сказала она, понизив голос. — Эльза с дочерью, возьмут нашу одежду, сядут в телегу и поедут в столицу, притворяясь нами. Пока нас будут искать в столице, мы с вами и малышкой поедем на другой конец страны. Будем притворяться семьей, потерявшей кормильца, едущей к дальним родственникам. Так мы быстрее затеряемся.

— Нет! — сказала я резко, покачала головой. Ангелина захныкала, я взяла ее на руки и начала инстинктивно покачивать. Продолжила шепотом: — Я не позволю! Нельзя подвергать этих добрых людей такой смертельной опасности! Их же убьют, если поймают! Лусильда не пощадит никого! Я не возьму на душу еще две невинные жизни!

После недолгого, но напряженного, полного страсти спора, в котором я стояла на своем с упрямством, которого сама от себя не ожидала, все согласились, что подставлять Эльзу с дочерью — безумие и чистой воды самоубийство. Но Эльза, стиснув зубы, настаивала на своем:

— Тогда Генц вас отвезет. Хоть немного, но поможем вам. Пешком вы далеко не уйдете, а тем более с ребенком.

Они быстро, с привычной крестьянской сноровкой, собрали нам небольшой, но увесистый узел с хлебом, сыром, копченым салом и чистыми, мягкими пеленками из отбеленного полотна. Агния достала откуда-то из глубин шкафа пару гномьих пеленок, а потом поколебавшись, выпорола тайник с заначкой, вшитый в подклад ее платья, и достала несколько монет, а потом разделила оставшееся богатство и сноровисто пришила монетки к своему и моему платью.

— Это я на черный день, на старость копила, — пробормотала она, ловко орудуя иглой. — Но, видно, настал самый что ни на есть черный день, а старость... старость будет теперь другая.

Мне было неловко до слез, до боли в горле. Гордость, воспитанная в другой жизни, протестовала, но трезвый, выстраданный рассудок понимал, что сейчас не время для глупой гордости. Эти деньги могут спасти жизнь моей дочери. И нам с Агнией.

Подобревший Генц помог нам с Ангелиной устроиться в телеге. Я завалилась на сено, прижимая уснувшую дочь к груди. Чтобы не смущать прощающихся, вероятно, навсегда сестер, стала рассматривать спокойную, крепкую лошадку, которая должна будет увести нас в ближайший город Торетс к станции дилижансов.

Наконец, заплаканная Агния молча села рядом, и мы выехали со двора. Генц правил уверенной рукой, изредка покрикивая на кобылу. Дочь, накормленная и перепеленатая, спала у меня на руках, закутанная в теплое одеяло, ее ровное дыхание было самым прекрасным звуком на свете. И глядя на ее спокойное, доверчивое личико, ощущая ее тепло, я приняла решение, которое обдумывала с момента нашего бегства.