Развод с драконом. Я - не твое сокровище!

Глава 11

Ледяные пальцы паники сжали горло. Каждый шаг по мостовой, ведущий к станции, отдавался гулким эхом в висках. Меня затошнило от воздуха, густо пахнущего навозом, дегтем и потом. Я прижимала к себе маленький, хрупкий, беззащитный комочек, мою доченьку, и едва сдерживала слезы. За несколько часов она стал и самым оглушительным счастьем, и самой мучительной уязвимостью. Ангелина, чувствуя мое напряжение, начала тихо хныкать, утыкаясь мокрым от слез личиком в мою шею, ее крошечные пальцы цепко впивались в складки моего грубого платья.

— Тш-ш-ш, солнышко моё, тише, всё хорошо, — бормотала я, пытаясь укачивать ее на ходу, но мои собственные руки предательски дрожали, а ноги стали ватными.

Стражи у входа повернули головы в нашу сторону почти синхронно. Их взгляды, холодные, сканирующие, как у хищных птиц, скользнули по нашим сгорбленным фигурам, задержались на плачущем ребенке, выискивая что-то подозрительное.

— Госпожа, — прошептала Агния, ее губы почти не шевелились. Она натянула свой потертый платок еще ниже на лоб, почти на самые брови, и ловко поправила мой чепец, оттянув его вперед, чтобы он лучше скрывал черты лица. — Я знаю этих двоих. Из личной охраны внутреннего периметра. Из старой гвардии, матерые. Если старший Горст меня узнает... Лучше уйдем. Вернемся завтра, на утренний дилижанс, может, пронесет, сменят на других.

Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Бежать обратно, терять драгоценные часы, когда за нами уже, возможно, выслали погоню, когда Лусильда уже отпраздновала нашу мнимую смерть... Но плач дочери становился громче, требовательнее, пронзительнее. Она была живым, кричащим маяком, привлекающим смертоносное внимание.

— Хорошо, — сдавленно, сквозь ком в горле, согласилась я. — Идем.

Мы развернулись и пошли прочь от станции, ныряя в шумный, пестрый поток на городской площади. И тут я увидела не двух, а целый патруль из шестерых стражников. Они методично прочесывали площадь. Двигались слаженно, перекрывая все выходы, останавливая прохожих, о чем-то коротко и жестко беседуя. Нескольких мужчин, которые выглядели особенно подозрительно или просто им не понравились, стражники технично уводили с собой.

Липкое, холодное отчаяние поползло по спине, заставляя неметь кончики пальцев. Ловушка сжималась, и мы медленно, но верно двигались к ее центру.

Мы шли, стараясь не привлекать внимания, просто две бедно одетые, уставшие женщины с ребенком. Но с каждым шагом свободное пространство перед нами сужалось, а сияющие, в лучах восходящего солнца латы приближались, заполняя собой всё поле зрения.

Один из стражников, молоденький, с еще не загрубевшим, почти мальчишеским лицом, но с таким же надменным, равнодушным выражением, как и у старших товарищей, отделился от группы и направился к нам, разрезая толпу уверенной походкой.

— Стой! — его голос был резким, безразличным. — Кто такие? Куда и откуда направляетесь?

Я замерла, чувствуя, как по телу прокатывается обжигающий жар страха, парализующий волю. Я должна молчать! Вдруг он узнает мой голос, он мог слышать его в замке, пусть и издалека. Я прижала дочь так сильно, что она захныкала громче, возмущенно.

И тут Агния засуетилась, сгорбилась еще сильнее, превратившись в настоящую, сломленную жизнью старуху, и ее голос зазвучал совсем по-другому — нараспев, с характерным деревенским акцентом, щедро сдобренный просторечиями и виноватыми интонациями.

— А мы, батюшка-стражничек, свет наш ясный, из дальних-дальних краев, с самой Шартони, с деревеньки маленькой, — затараторила она, кланяясь в пояс. — Горемычные мы, сироты несчастные, гонимы бедой. Сыночек мой, кормилец единственный, помер, на лесных заготовках... задавило сосной... Оставил сноху вот эту, с дитятком малым, с последней отрадой. А у нас там, в Шартони-то, после весеннего паводка земля-матушка не родит, сгорело всё, есть нечего... Хлебушка последнюю краюху доедаем. Вот и подались к родственникам в город, на милость ихнюю... Местечко ищем, в замок к самому Повелителю в услужение хотели пойти... Может, возьмут куда, в прачки, в судомойки... Лишь бы дитя прокормить...

Она говорила, не умолкая, сыпля подробностями, и стражник, слушая этот бедственный, однообразный поток, слегка поморщился, его взгляд стал скучающим, и он кивнул, уже поворачиваясь назад, явно потеряв к нам всякий интерес. Внутри у меня что-то дрогнуло. Какая-то струна, натянутая до предела, ослабла. Отчаяние, сковывавшее легкие, чуть отступило, сменившись хрупкой, дрожащей, как первый лед, надеждой. Мы сделали несколько шагов, уже почти вырвавшись из зоны его внимания, как вдруг он окликнул нас:

— Эй, вы! Бабы! — тот же молодой голос, но теперь с оттенком досады, позвал нас сзади.

Мы застыли как вкопанные, спина мгновенно покрылась ледяным потом.

— Вам в замок, говорите? — стражник догнал нас в два шага. — Мы как раз туда возвращаемся. Можем подбросить. Места в повозке для обоза хватит. Командир не против будет для старухи и вдовицы сделать исключение.

Внутри все оборвалось, мир сузился до точки. Ехать в замок? Прямо в руки к врагам? К Рейнарду, к Лусильде? В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я не могла издать ни звука, боясь, что как только открою рот, тут же завизжу от досады.