Развод с ёкаем. Брачный отдел для нечисти

Глава 1 - Брачная ширма

Сначала я услышала дождь.

Он падал не снаружи, а будто внутри моей головы: густой, тяжёлый, чёрный. Каждая капля ударяла по вискам, стекала за веки, собиралась на языке горечью старого лекарства. Я попыталась вдохнуть и поняла, что воздух пахнет не больницей, не мокрым асфальтом и не подушкой безопасности, раскрывшейся перед лицом за секунду до темноты.

Воздух пах дымом, сырым шёлком и кровью.

Не свежей — старой. Такой запах бывает у вещей, которые долго стирали, долго сушили, долго прятали в сундуках, но так и не смогли отмыть.

Я открыла глаза.

Передо мной была красная ткань.

Она висела так близко, что я видела каждую нить: тёмные, почти бордовые прожилки, вышитые чёрным узором. Сначала мне показалось, что это ветви дерева. Потом узор шевельнулся, и я поняла: не ветви. Тени. Чьи-то тонкие тени, пришитые к шёлку золотыми стежками.

Я моргнула.

Узор снова стал неподвижным.

«Сотрясение», — машинально подумала я.

Это было удобно. Почти утешительно. Сотрясение объясняло красную пелену, звон в ушах, странную тяжесть в руках. Сотрясение могло объяснить тошноту, провалы в памяти, даже запах крови.

Но оно никак не объясняло мои пальцы.

Они были чужими.

Тоньше, чем мои. Длиннее. С бледными ногтями, отполированными до перламутрового блеска. На запястьях — широкие браслеты из тёмного металла. Один холодный, второй горячий. Между ними тянулась красная нить, обмотанная вокруг обеих рук так туго, что под кожей пульсировала боль.

Я дёрнулась.

Нить натянулась и обожгла.

— Тише, госпожа.

Голос прозвучал сбоку — тонкий, испуганный, девичий. Я резко повернула голову и едва не упала: мир качнулся, шёлковая ширма поплыла, а за ней проступили пятна света — фонари, десятки фонарей.

Рядом со мной стояла девочка.

На первый взгляд — лет тринадцать, может четырнадцать. Маленькая, сухонькая, в сером халате с широкими рукавами. Волосы убраны в две небрежные петли, глаза слишком большие для узкого лица. Рыжеватые. Почти янтарные.

А над её головой торчали уши.

Настоящие. Острые. Лисьи.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Уши остались на месте.

Девочка заметила мой взгляд и втянула голову в плечи, как будто я могла ударить её за то, что она существует.

— Госпожа, не надо так смотреть. Я ничего не трогала. Клянусь хвостом, ничего.

Из-под её халата действительно выглянул пушистый хвост — один, нервно вздрагивающий, рыжий с белым кончиком.

Я медленно вдохнула.

«Хорошо. Паника позже. Сначала факты».

Эта мысль была такой привычной, что на секунду я почти успокоилась. Я всегда так делала: в суде, в полиции, в кабинетах опеки, в квартирах, где женщины говорили шёпотом, потому что муж мог вернуться раньше. Сначала факты. Потом эмоции. Эмоции мешают видеть лазейки.

Факт первый: я была не в машине.

Факт второй: я была не в больнице.

Факт третий: у девочки рядом со мной были лисьи уши.

Факт четвёртый: мои руки были чужими.

Факт пятый: это уже выходило за рамки неврологии.

— Где я? — спросила я.

Голос тоже был чужой.

Мягче моего. Ниже, бархатнее, с лёгкой хрипотцой, будто это тело недавно плакало или кричало. Я никогда так не звучала. Мой голос был сухим, адвокатским, натренированным перебивать мужчин в дорогих костюмах так, чтобы они сами не поняли, как уступили слово.

Девочка побледнела.

— Госпожа?

— Где я? — повторила я чётче. — Что это за место? Кто вы? Почему у меня связаны руки?

Она открыла рот, но за ширмой раздался удар гонга.

Не громкий. Низкий. Такой звук мог бы поднять из могилы даже того, кто умер от усталости и был счастлив наконец-то выспаться.

Снаружи заговорили.

Голоса были разные: шепелявые, певучие, хриплые, шелестящие. Одни звучали слишком низко, другие — слишком высоко. Кто-то смеялся. Кто-то скрёб ногтями по дереву. Кто-то дышал так, будто у него вместо лёгких был меховой мешок.

Девочка вздрогнула.

— Уже пора.

— Куда пора?

Она посмотрела на меня с таким ужасом, будто я спросила, почему небо наверху, а земля внизу.

— Повторить клятву, госпожа.

— Какую клятву?

У девочки задрожали губы.

— Брачную.

Я замерла.

Слово упало между нами тихо, но ударило сильнее гонга.

— Брачную, — повторила я.

— Да, госпожа.

— Чью?

Девочка отступила на полшага.

— Вашу.

Я посмотрела на красную нить. На браслеты. На чужие пальцы. На шёлк вокруг, на вышитые тени.

И внезапно вспомнила последнее, что было моим.

Дождь. Настоящий, московский, ледяной. Стекло автомобиля, по которому размазывались фары встречной машины. Телефон на соседнем сиденье. Непрочитанное сообщение от клиентки: «Арина Сергеевна, он забрал Соню. Вы обещали, что суд не отдаст ему ребёнка».

Я помнила, как набрала номер.

Помнила, как руль вывернуло из рук.

Помнила белый удар подушки безопасности.

И голос в голове — не мой, чужой, женский, очень усталый:

«Пожалуйста. Ты умеешь расторгать браки. Расторгни мой».

Я схватилась за край ширмы, чтобы не упасть.

— Моё имя, — сказала я. — Как меня зовут?

Девочка вдруг заплакала. Тихо, почти беззвучно. Слёзы покатились по щекам, но она не всхлипнула, не закрыла лицо. Будто боялась, что даже плач может стать нарушением приказа.

— Мэй Лин, — прошептала она. — Вас зовут Мэй Лин.

Нет.

Я хотела сказать это сразу. Резко, грубо, как в суде, когда свидетель начинает путаться в заранее выученной лжи. Нет. Моё имя — Арина Белова. Тридцать два года. Семейный юрист. Москва. Разводы, опека, брачные договоры, раздел имущества. Аллергия на мёд. Шрам на колене с девяти лет. Мама звонила по воскресеньям, даже когда мы ссорились. Отец никогда не извинялся.

Но губы не послушались.

Потому что где-то глубоко внутри тела, под рёбрами, имя «Мэй Лин» отозвалось болью.