Развод с генералом драконов. Акушерка для его наследника

Глава 1. Развод при свидетелях

Ребёнок не закричал.

Это она поняла раньше, чем услышала собственный голос. Воздух в родзале рвался на куски, лампа над операционным столом била белым светом в глаза, по вискам текла горячая солёная влага, а под пальцами скользила чужая, обмякшая, слишком тихая жизнь.

— Ещё раз, — хрипло сказала она, хотя горло уже жгло кровью. — Давайте. Не смотрите на меня, смотрите на него.

Медсестра всхлипнула. Монитор на секунду сорвался в длинный тревожный писк. Женщина на столе была почти без сознания, серое лицо блестело от пота, губы шевелились в бреду. У ребёнка была синюшная кожа и слишком тяжёлое, неподвижное тельце.

Она перехватила крошечную грудную клетку, вдохнула сама — резко, больно — и снова начала работать, не чувствуя ни спины, ни рук. Так, как делала сотни раз. Так, как её учили. Так, как должна была, пока сердце билось.

— Дыши, маленький. Ну же…

Где-то рядом кто-то сказал, что у неё самой кровь на халате. Кто-то окликнул по имени. Она не обернулась. И только когда крошечное тело вдруг дёрнулось и распахнуло рот, разрезав воздух хриплым, долгожданным, самым прекрасным звуком на свете, она поняла, что улыбается.

Ребёнок закричал.

А потом боль вошла ей под рёбра так резко, будто кто-то вогнал туда раскалённый прут.

Мир качнулся. Белая лампа поплыла в сторону. Колени подогнулись.

— Врача! Быстро!

Кто-то подхватил её под локоть. Чужие голоса стали глухими, будто их заволокло ватой. Она ещё успела с нелепой, упрямой ясностью подумать, что нельзя сейчас — не тогда, когда женщина жива, ребёнок жив, бумаги не заполнены, надо проверить кровотечение, — но пол под ногами ушёл, свет схлопнулся в ослепительную иглу, и в этой игле осталась одна-единственная мысль:

Только бы они обе выжили.

Потом её ударил холод.

Не больничный, сухой и стерильный, а иной — тяжёлый, влажный, зимний, впивающийся в кожу сквозь ткань так, будто хотел забрать кости. Вместо запаха антисептика в ноздри ударили воск, дым, железо и что-то приторно-сладкое, душное. Вместо белого света сверху — золотистый отсвет сотен свечей, расплывающийся в глазах.

Она рвано вдохнула и едва не захлебнулась чужим воздухом.

Тело было не её.

Это пришло сразу, раньше мысли, раньше страха. Слишком тугой корсет сдавливал грудь, юбки тянули вниз, пальцы дрожали иначе, на запястьях звенели тонкие браслеты, от тяжести высокой причёски ломило шею. Под тонкой кожей на руках не было привычных следов от перчаток и антисептика, ладони казались мягче, уже, слабее. А в висках гулко стучало — не только от шока, но и от чужой, не пережитой ею боли.

Перед ней раскинулся огромный зал. Высокие своды терялись в полутьме. На мраморном полу горели багряные и золотые отблески. С двух сторон тянулись ряды людей — дамы в холодном блеске драгоценностей, военные в тёмных мундирах, придворные, похожие на стаю красиво одетых хищников. И все они смотрели только сюда.

На неё.

Нет. Не только.

На мужчину напротив.

Он стоял несколькими ступенями выше, у подножия императорского трона, и от одного его присутствия воздух будто делался гуще. Высокий, широкоплечий, в чёрном мундире с серебряным шитьём и знаком драконьего корпуса на груди, он казался частью этого ледяного зала — таким же безжалостным, собранным, недоступным теплу. Тёмные волосы были убраны назад, жёсткая линия рта не дрогнула, когда он смотрел на неё сверху вниз. На плечах лежал тяжёлый плащ, а у виска поблёскивала тонкая серебряная цепь знака рода.

От него тянуло такой властью, что ей на мгновение действительно стало трудно дышать.

И такой ненавистью? Нет. Не ненавистью. Хуже. Выверенной, хищной отстранённостью человека, который уже всё решил.

В памяти — не её памяти — вспыхнуло имя.

Ардан.

Генерал драконов.

Муж.

Слово ударило так, будто её швырнули в ледяную воду. В голове вспыхнули обрывки: длинные коридоры, тяжёлые двери, чужие руки на застёжках платья, ночи ожидания, молчание, унижения, чужой смех за стеной, бесконечный шёпот о наследнике, о долге, о бесплодной жене, о позоре рода.

Она пошатнулась.

Кто-то справа тихо, с плохо скрытым удовольствием, сказал:

— Смотрите, ей и впрямь дурно. Как трогательно.

И тогда она увидела другую женщину.

Та стояла чуть позади генерала, в бледно-золотом платье, слишком мягком для зимы и слишком откровенно дорогом, словно была уже здесь хозяйкой. Молодая, красивая, с тонкими чертами и блеском победы в глазах. Но победа эта сидела на страхе — героиня уловила это не сразу, а через секунду, по тому, как чуть дрогнули её пальцы на животе, как слишком глубоко она вдохнула, как побледнели губы под краской.

Живот. Совсем лёгкая округлость под складками ткани.

Беременная.

— Леди Элея, — разнёсся по залу голос церемониймейстера, — в присутствии их императорских величеств, двора и свидетелей рода сегодня будет засвидетельствовано расторжение брачного союза между вами и лордом Арданом Вальтером Эйр-Рагаром, генералом северных легионов и носителем крови Великого пепельного дома.

Каждое слово било точно в грудь.

Элея. Значит, так звали женщину, в теле которой она очнулась.

Чужая память шевельнулась снова: ожидание у закрытых дверей, месяцы молчания, взгляд свекрови, как у судебного палача, чьи-то настойки, капли, горькие порошки по вечерам — «для укрепления женского естества», — после которых её мутило, знобило и ломило низ живота.

— Основание, — продолжил церемониймейстер, — неспособность супруги дать дому наследника, а также признанная несовместимость брака с интересами рода.

По залу прошёл тихий, сытый шелест. Не удивление — наслаждение.

Она ощутила, как в чужом теле поднимается волна стыда. Не её. Элеи. Женщины, которую гнали на убой месяцами, если не годами. Но поверх этого стыда поднялось другое — злое, острое, отрезвляющее.

Неспособность?
Признанная?
Кем? По каким данным?