Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…

Глава 11

После свадьбы оказалось, что статус «его жены» подразумевает не только защиту, но и то, что моё «я» будет полностью стёрто. Конечно, это подавалось под соусом бесконечной заботы. Например, Ислам всегда говорит:

— Зачем тебе ходить в магазин самой? Водитель привезет всё необходимое!

Мои робкие попытки продолжить обучение в университете пресеклись на корню.

— Диплом? — удивлённо переспросил Ислам. — Зачем жене такого человека, как я, диплом? Тебе всё равно никогда не придется работать. Твоя работа теперь — наш дом.

Я пыталась спорить. Говорила, что мне важно закончить образование, что я мечтала об этом. Но он посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком, просящим ненужную игрушку.

— На улице опасно. Ты знаешь, сколько у меня врагов? Один твой шаг за ворота без охраны — и ты станешь мишенью. Ты не представляешь, что могут сделать с тобой, чтобы ударить по мне. Ты этого хочешь?

Я замолкала. Мне было страшно стать причиной его беды, и я послушно заперлась в своих четырех стенах. Подруги, которых и раньше было немного, исчезли сами собой. Ислам не запрещал им приходить к нам в гости — но сделал так, чтобы общение со мной стало для них невыносимым. Постоянные допросы охраны на входе, проверка сумок, его тяжелый взгляд... Вскоре мой телефон замолчал окончательно.

Забота превратилась в изоляцию. Роскошный дом — в золотую клетку. Забор становился всё выше, а охрана у ворот — всё более немногословной и угрюмой.

Столкновение с реальностью произошло внезапно и больно. Как-то раз я подошла к его кабинету, чтобы позвать на ужин, и случайно услышала обрывок разговора. Голос Ислама, обычно такой вкрадчивый и мягкий, когда он цитировал мне строки о милосердии, теперь звучал как лязг стали. Он отдавал приказы. Короткие, страшные. В тот вечер я впервые увидела людей, которые приходили к нему не за советом, а за «решением проблем». И в их глазах было не уважение, а страх.

Мой благородный наставник, мой «маяк», оказался главой преступного мира.

Сразу же, как умер его отец, он принял на себя бразды правления «семейным бизнесом» — огромным, пугающим синдикатом, о масштабах которого я могла только догадываться. Его братья стояли за его спиной на полшага позади. Им достались роли «сопутствующих», исполнителей его воли. Ислам же стал солнцем, вокруг которого вращалась их темная вселенная.

Но я уже даже не сопротивлялась. В какой-то момент Исламу удалось убедить меня, что мир снаружи — это хаос, а здесь, за высокими заборами, — единственное место, где я могу быть в безопасности. Я была готова прожить жизнь, не видя ничего, кроме этого сада и роскошных комнат, если бы у меня малыш. Ребёнок стал бы моим смыслом жизни, заполнил бы эту звенящую пустоту.

К тому же, Ислам ясно дал понять, что с нетерпением ждёт, когда у нас родится наследник.

Но месяц шел за месяцем, а заветные полоски на тесте так и не появлялись.

И тогда маска «заботливого мужа» начала трескаться, обнажая под собой нечто уродливое.

Ислам не умел проигрывать. Он был человеком, чье слово было законом для тысячи людей, и не мог принять того, что какая-то природная случайность смеет ему перечить. Его разочарование не было тихим или сочувственным. Оно было ледяным и обвиняющим.

— Ты должна была принести в этот дом жизнь, Мадина, — сказал он однажды, глядя на меня так, будто я была бракованным товаром, за который он переплатил. — Я дал тебе всё! А ты… Ты не можешь дать мне самого малого!

Он начал возить меня по клиникам, как вещь на техосмотр. Процедуры, анализы, бесконечные допросы врачей... Я чувствовала себя не женщиной, а неисправным механизмом. А будущий ребенок был для Ислама не плодом любви, а еще одним активом. Символом его власти. И если я не могу произвести этот актив на свет, я становлюсь для него бесполезной.

Ужины, на которых собиралась вся семья, превратились в изощренную пытку. Старшие родственники Ислама не стеснялись в выражениях.

— Дом без детского смеха — это склеп, Ислам, — бросил как-то его дядя. Его взгляд, тяжелый и пренебрежительный, мазнул по мне, как по пустому месту. — Семья ждет наследника. Люди шепчутся. Говорят, что глава синдиката не может справиться с собственной спальней.

Я видела, как на шее Ислама вздулась вена. Он не защитил меня. Не сказал, что любит меня любой. Вместо этого он сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев, и процедил:

— Все будет. В свое время.

Но «время» истекало. Для него каждое такое слово было ударом по его эго и мужественности, по его власти. И каждый этот удар он выплескивал на меня — не криком, а ледяным, убивающим презрением.

Кульминацией этого презрения стал визит в частную клинику к профессору. Ислам не остался в коридоре. Он вошел в кабинет, как хозяин, и сел напротив врача, игнорируя мое присутствие, будто я была неодушевленным предметом.

Я сидела на холодном кресле, чувствуя себя абсолютно обнаженной и беззащитной.

— Слушайте меня внимательно, — голос Ислама был тихим, и от этого более страшным. — Я вложил в эту женщину достаточно. Я обеспечил ей лучшие условия. Почему я не вижу результата?

Профессор, пожилой мужчина, пытался что-то объяснить:

— Ислам Русланович, организм женщины — тонкий инструмент. Постоянный стресс, психологическое давление... Вашей супруге нужно расслабиться, возможно, сменить обстановку...

Ислам резко встал, и стул с грохотом отлетел к стене. Он подошел ко мне, схватил за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы впились в мою кожу так, что я едва не вскрикнула.

— Ты слышала? — прошипел он мне в лицо, а затем повернулся к врачу. — Сменить обстановку? Она живет как королева! Если этот «инструмент» не работает, значит, он сломан. Скажи мне прямо, доктор: она способна родить мне сына, или мне пора искать ту, которая справится со своей единственной задачей?

Когда на свет наконец появилась Амина, я получила небольшую передышку.

Ислам заметно смягчился. Он подарил мне кольцо, которое стоило целое состояние, а в его глазах появилось нечто похожее на тепло.