Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…

Глава 16

В ту ночь сон не шел ко мне. Амина спала рядом и тоже беспрестанно ворочалась, и я вдруг заметила, что дыхание у неё стало тяжелым и прерывистым. Коснулась её лба и почувствовала, что она стала горячей, как раскаленный уголь.

— Мама, мне холодно… — прошептала она в бреду, хотя кожа её буквально пылала.

Я попыталась дать ей жаропонижающий сироп, но её зубы были плотно сжаты в лихорадочном спазме. Мне пришлось почти насильно разжать ей рот, но половина розовой жидкости всё равно вылилась на простыню. Я смачивала полотенце и обтирала её, шептала молитвы, но жар не спадал. Дыхание становилось всё более свистящим, прерывистым. Я чувствовала, как внутри меня разрастается ледяной ком паники — дело было серьезное, слишком серьезное для домашних средств.

— Нужно к врачу, — прошептала я, лихорадочно соображая, где мой телефон.

И в тот момент, когда я в очередной раз прикладывала влажное полотенце к её виску, ночную тишину разорвал крик из спальни Хадижи. Это был вопль животного ужаса, от которого волосы на затылке зашевелились.

Амина вздрогнула и заплакала, еще сильнее вжимаясь в меня.

— Тише, родная, тише, я здесь, — прошептала я.

В коридоре послышался топот тяжелых ботинок, хлопанье дверей и резкий, надрывный голос Ислама.

— Живо! Машину ко входу!

Суета в доме нарастала. Я слышала, как по лестнице бегают люди, как грохочут рации охраны.

Накинула халат и выскочила в коридор. Свет в холле горел ослепительно ярко, резал глаза. Дверь в спальню Хадижи была распахнута настежь.

Из комнаты выбежала испуганная служанка с окровавленной простыней. Следом Ислам вынес на руках Хадижу. Она была смертельно бледной, её голова безвольно откинулась назад, а на подоле белоснежной ночной сорочки расплывалось огромное, жуткое алое пятно.

— Машину! Быстрее! — орал Ислам, и его лицо было перекошено от страха.

Не за жену боялся. Он боялся потерять наследника.

Проходя мимо, он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая концентрированная ненависть, что я невольно отшатнулась. Это был взгляд человека, который уже нашел виноватого.

Но я всё равно преградила ему путь.

— Амина заболела, — поспешила я сообщить. — У неё страшный жар! Вызови врача, скажи охране, чтобы привезли доктора!

— У Хадижи кровотечение. И ребенок… мой сын… — его голос сорвался на рычание. — Она говорила, что ты желала ей смерти!

— У твоей дочери жар! — перебила я его. — Мне нет дела до твоей Хадижи, когда мой ребенок в таком состоянии!

— Если она потеряет ребенка, — процедил он сквозь зубы, — если я узнаю, что это твоих рук дело… Клянусь, я забуду, что ты мать моих детей. Уйди с дороги, — прохрипел он, толкая меня плечом так, что я едва удержалась на ногах.

— Ислам, услышь меня! — я преградила ему путь снова. — Пошли одну машину за врачом, у тебя их десять во дворе!

Его рука взметнулась молниеносно. Удар пришелся мне в голову, удар такой силы, что я отлетела к стене, больно ударившись затылком о край резного зеркала. В глазах потемнело, вспыхнули тысячи ослепительных искр, а во рту мгновенно разлился солоноватый, металлический вкус крови.

Я сползла по стене на пол, прижимая ладонь к пульсирующей щеке. Входная дверь захлопнулась. Рев машин стих, унося его прочь.

Я сидела на холодном мраморе, глядя на свои дрожащие пальцы, испачканные моей же кровью. Боль от удара была острой, но она была ничем по сравнению с тем, что произошло внутри. Последняя нить, связывавшая меня с этим человеком, с этой жизнью, с этим домом, оборвалась. Женщина, которая любила его и которая терпела его холод — исчезла.

Осталась только мать.

Я поднялась, пошатываясь. Голова кружилась, челюсть нещадно ныла, но я не проронила ни слезинки. Мои глаза были сухими и жгучими.

В холле остались двое охранников. Один из них, молодой парень, которого Ислам взял недавно, неловко крутил в руках мобильный телефон.

Я бросилась к нему и прежде чем он успел сообразить, что происходит, я мертвой хваткой вцепилась в его руку и рванула телефон на себя. Дрожащими руками набрала номер скорой помощи.

— Заявка принята, ожидайте, — холодно ответил голос диспетчера.

Я отбросила телефон на диван и, не глядя на онемевших охранников, поспешила назад в комнату, где металась в бреду Амина. Она была в полузабытьи.

— Потерпи, маленькая моя, — я снова и снова прикладывала холодный компресс к её лбу. — Помощь едет. Мама здесь. Мама тебя не бросит.

Через пятнадцать минут во дворе взвыла сирена. Охранники внизу что-то кричали, пытались не пускать врачей, требуя распоряжения «главного». Я выскочила на балкон второго этажа, нависающий над холлом.

— Пропустите их! — мой голос сорвался на крик. — Впустите их немедленно!

Они расступились. Я увидела людей в белых халатах, вбегающих в дом с оранжевыми чемоданами.

— Мамочка, что у вас с лицом? — врач ужаснулась, увидев мой быстро напухающий синяк и разбитую губу.

— Упала, — коротко бросила я, отворачиваясь. — Займитесь, пожалуйста, ребенком…

— Коли литическую смесь, — быстро скомандовала врач медбрату, после короткого осмотра. — Мы забираем её. А вы собирайтесь, поедете с нами.

Мои руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на дорожной сумке. Я кидала туда всё, что попадалось под руку, потому что никак не могла сообразить, что именно понадобится нам в первую очередь. Малышка Сафия проснулась от шума и теперь сидела в своей кроватке, хлопая глазами и собираясь заплакать. Я подхватила её на руки, прижала к груди.

— А эту куда? — врач удивленно подняла брови. — Мы в инфекционное отделение едем, там с грудными нельзя, если они здоровы.

— Мне не с кем её оставить, — мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. — В этом доме никого нет, муж в больнице с другой... с родственницей. К тому же... — я коснулась лба младшей, хотя он был прохладным. — К тому же, она, кажется, тоже начинает заболевать. Смотрите, какая она вялая. Она уже начинает гореть. Я не могу оставить её здесь одну.