Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…

Глава 17

Температуру удалось сбить, и теперь, когда Амина спала, её дыхание наконец стало ровным и глубоким. Младшая посапывала рядом в казенной люльке.

Зато меня внезапна накрыла сильная боль. Она была не просто пульсирующей — она ослепляла. Левая сторона лица превратилась в кусок раскаленного свинца.

Я подошла к мутному зеркалу над раковиной в палате и вскрикнула, тут же зажав рот рукой. Левый глаз полностью заплыл и превратился в багровую щель, щека раздулась, а губа лопнула. Но хуже всего было то, что я не могла до конца сомкнуть челюсть.

Пожилой хирург долго вглядывался в серые ренгеновские снимки, хмурясь и потирая переносицу.

— Ну что ж, Мадина... — он вздохнул, опуская снимок. — Удар был профессиональный. Точный. У вас трещина в скуловой кости. Еще пара миллиметров, и последствия могли быть плачевными.

Он замолчал, ожидая, что я скажу. Ожидая, что я назову имя...

— Я упала... на лестнице, — мой голос прозвучал глухо и надтреснуто. Из-за боли я едва могла шевелить губами.

— Лестницы не бьют кулаками, — отрезал он. — Вам придется носить фиксирующую повязку минимум три недели. Никакой твердой пищи. И, Мадина... — он посмотрел мне прямо в глаза, — если вы вернетесь туда, где «падают» с таких лестниц, в следующий раз рентген вам уже не понадобится.

Я вернулась в палату и села на край кровати. Я знала: если Хадижа потеряет ребенка, Ислам не будет разбираться в медицинских причинах. Он вспомнит наши ссоры и её жалобы на то, что я «хочу её сжить со свету»... Тогда мне не сносить головы.

Внезапно дверь палаты открылась. На пороге стоял человек в серой куртке, под которой виднелась форма.

— Мадина... — он заглянул в свои записи. — Я — лейтенант Ахмедов. Мне поступил сигнал о тяжелой травме.

— Я уже всё сказала доктору... Я упала, — прошептала я, почти не разжимая губ.

Лейтенант подошел ближе и сел на стул. Он смотрел на меня не с подозрением, а с какой-то усталой, привычной грустью.

— Послушайте, Мадина. Я не первый день живу на свете... Я видел сотни женщин, которые «падали с лестниц», «ударялись о косяки» и «спотыкались о ковры». Я всё понимаю. Но если вы сейчас промолчите, я не смогу вам помочь.

— Не надо ничего делать, — выдохнула я. — Пожалуйста. У меня дети... мне просто нужно вылечиться и уйти!

— Я знаю, чья вы жена, — произнес он вполголоса. — И я здесь, чтобы сказать: в этом городе вы не так одиноки, как думает ваш муж. Ислам нажил себе много врагов. И эти враги готовы предложить вам убежище, куда его люди не смогут дотянуться.

В этот момент в моей голове, словно набат, зазвучали слова Ислама. Я видела его перекошенное лицо, слышала его хриплый голос: «Стоит тебе выйти за порог, и тебя разорвут. Мои враги только и ждут, чтобы использовать тебя против меня. Они сделают с тобой такое, что ты будешь умолять меня о смерти».

Липкий ужас парализовал меня. Вот они. Те самые «враги», о которых он предупреждал. Я представила, как становлюсь разменной монетой в их кровавой войне, как моих дочек используют, чтобы выманить Ислама...

— Вы хотите использовать меня против него? — прохрипела я, едва шевеля губами.

Лейтенант Ахмедов посмотрел на меня прямо и серьезно.

— Мы хотим справедливости. А вы хотите свободы. В данном случае наши интересы совпадают.

Я на миг прикрыла глаза и вспомнила тот страшный, сокрушительный удар, которым Ислам ответил на мою мольбу спасти нашу дочь. Много лет он пугал меня внешними врагами, чтобы я не замечала, что главный враг — тот, кто спит со мной в одной постели?

Что могут сделать со мной эти люди? Разбить мне лицо? Ислам уже сделал это. Забрать моих детей? Он бросил Амину в огне лихорадки. Враги Ислама хотя бы предлагали сделку. Ислам же предлагал бесконечное унижение под видом «защиты».

«Если ты хочешь спастись от двух волков, — учила меня когда-то бабушка, — не выбирай того, кто обещает меньше кусать. Беги туда, где нет ни одного».

— Нет, — прошептала я. — Вы хотите использовать меня и моих дочерей, чтобы выманить его? Чтобы он пришел нас «спасать», а вы всадили ему пулю?

— Мы предлагаем защиту...

— Ложь! — я почти выплюнула это слово. — Вы ничем не лучше моего мужа. Для вас я не человек, а его слабое место. Вы хотите перетащить меня из одного ада в другой, где мои дети будут заложниками в вашей войне кланов.

— Вы упрямы, — холодно произнес он. — Но вам нужна помощь. У вас нет денег, нет документов, у вас разбито лицо... Вы даже крикнуть не сможете.

— Уходите!

— Вы совершаете ошибку, — он выпрямился, поправил кобуру на поясе и подошёл к окну. В скудном свете, падавшем оттуда, я наконец-то смогла его разглядеть.

Он был по-мужски красив, но этой красотой нельзя было любоваться. От нее хотелось поскорее отвести взгляд — настолько она казалась выгоревшей, высеченной из камня. Хмурое, серьезное лицо, которое, казалось, давно забыло, как выглядит улыбка. Тонкий белесый шрам, пересекающий правую щеку — рваный след, оставленный, должно быть, осколком или ножом. Преждевременная седина на висках говорила о том, что он моложе, чем кажется на первый взгляд, но испытания, выпавшие на его долю, превратили его внутри в старика.

— Вы упрямы, — повторил он, и я заметила, как желваки заходили под его кожей. — И это упрямство вас погубит.

Что я могла сказать? Я не верила Исламу. Но я не верила и Ахмедову.

— У меня была сестра, — произнес он, и от того, как он выделил слово «была», у меня по спине пробежал холод. — Её муж… он был влиятельным человеком. Не таким, как Ислам, но достаточно сильным, чтобы все закрывали глаза на синяки под её платком. А потом… однажды очередное «воспитание» зашло слишком далеко.

Он замолчал, и я увидела, как его рука непроизвольно сжалась в кулак, так что побелели костяшки. Шрам на его лице, казалось, стал еще заметнее.

— Я тогда был совсем мальчишкой... Но в тот день я поклялся, что буду делать всё зависящее, чтобы никогда больше этого не допустить…