Развод с обаятельным гадом

Глава 12. Самодурство свекрови

Осенний ветер трепал подол моей куртки, и я шла по аллее кладбища, прижимая к себе в слинге тёплый комочек. Мой малыш, мой мир, укрытый от серого неба и колючего ветра. Он дышал ровно и сонно сопел в млих объятиях. Я шла медленно, шаг за шагом, и каждый шаг отдавался внутри тягостным напряжением.

Мне не хотелось видеть здесь никого - ни родню Яна, ни тем более эту наглую Аришу, которая теперь болтается рядом с ним при каждом удобном случае. Но я пришла.

Во-первых, из уважения к Демьяну Денисовичу... пусть земля ему будет пухом.

А во-вторых, из-за того, что в настойчивом приглашении было упомянуто будущее моих детей. Такое ни одна мать в здравом уме не проигнорирует.

Катю я оставила в садике.

Пусть рисует своих бабочек, а не смотрит, как опускают в землю крышку гроба. Мое сердце разрывалось от этой мысли. Но я твёрдо решила, что не хочу, чтобы дочь запомнила деда таким. Неподвижным, холодным… неживым.

Пусть в её маленьком мире останется улыбчивый дед, который показывал ей картинки в энциклопедии и рассказывал о том, как устроен этот мир. Чтобы она помнила его руки, его голос и запах, а не этот страшный момент прощания на кладбище.

Но, конечно, без сюрпризов не обошлось.

Евлампия Сергеевна возникла внезапно, словно из ниоткуда. В чёрном, строгом платье, в таком же пальто, с этой своей идеальной причёской и надменным выражением лица, будто она не на похоронах, а на приеме у английской королевы. И за руку она вела… мою дочь.

Катюша!

У меня аж кровь в жилах застыла. Я едва не пошатнулась.

Моя малышка в маленьком чёрном пальтишке (интересно, где только эта змея откопала его?), с огромным бантом на голове, испуганно сжимала в ладошке своего плюшевого зайца – того самого, что брала сегодня с собой в садик. Глаза у неё были огромные, растерянные, полные тихого ужаса. Она не плакала, но я знала её слишком хорошо: ей было страшно. До дрожи.

Я почувствовала, как мое материнское сердце сжалось от боли и ярости.

– Ребёнок должен проститься с прадедом, – произнесла Евлампия Сергеевна, подходя ко мне с видом, будто несла святую истину на серебряном блюде. – Это долг семьи.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Я чувствовала, как мои пальцы до боли впились в край слинга, как бешено колотилось сердце где-то в горле. Хотелось сорваться, вырвать Катю из её цепких, благородных лап и бежать.

Бежать без оглядки, прочь отсюда. Прямо сейчас!

Я уже почти шагнула назад, но тут мой взгляд выхватил Яна. И я застыла, словно налетела на невидимую стену.

Он стоял у могилы, опустив голову, и сейчас был совсем не тем сильным мужчиной, которого я знала. В его осанке не было привычной силы, не было ни гнева, ни ярости, ни напряжённого контроля. Там не было даже горя в том виде, как его ждёшь увидеть. В нём было что-то другое, куда страшнее.

Безысходность.

Полное обнуление...

Я вдруг увидела это так ясно, что сердце сжалось в осознании: весь мир Яна рухнул вместе со смертью деда. И теперь для него будто не существовало никого. Ни меня, ни детей, ни этой навязчивой родни...

Даже работа, которой он жил, не имела значения.

Я поняла, что ему плевать абсолютно на всё, потому что внутри него осталась только одна боль - образ покойного. Всё живое стало для него шумом, фоном, мухами под потолком, не стоящими внимания.

Даже Ариша.

Я знала, что эта стерва будет здесь. Впилась пиявкой в моего почти бывшего мужа, и не упускала ни единой возможности показать, что стала для него… утешением. Она стояла слишком близко к нему, прилипла, как репейник, но он ее даже не отгонял, позволяя ей быть рядом.

Но теперь я ясно увидела: ему безразлично и это.

Он даже не чувствует, что она рядом. Она могла бы обвить его руками, упасть на колени и делать что угодно - рыдать у его ботинок или расстегнуть штаны...

И он не заметил бы, наверное. Просто наплевал бы на всё, равнодушно позволив вытворять с собой что угодно.

Я застыла, и куски мозаики внутри меня наконец сложились.

Так вот почему Ян даже не стал оправдываться, когда я застала его на даче вместе с этой «утешительницей»!.. Потому что оглох, ослеп и отупел. Всё живое для него перестало быть реальностью!

В итоге я промолчала.

Не хотела, чтобы мой ребёнок запомнил этот день как день, когда мама устроила скандал у гроба. Гнев клокотал во мне, но я заставила себя дышать ровно.

Я просто достала телефон и напечатала сообщение Вике. А потом, набравшись духа, подошла ближе к Евлампии Сергеевне и прошептала так тихо, что услышать могли только мы двое:

– Трёхлетние должны играть в куклы, а не глядеть в гроб.

Её лицо мгновенно напряглось.

Губы сжались в тонкую, злобную нить. Она сделала шаг назад, будто я ударила ее не словами, а кулаком. Но спорить не смела – не здесь, не сейчас, не перед всеми.

Особенно перед Яном, который, хоть и не смотрел на нас, но, конечно, всё слышал. Я увидела, как он метнул в нас один короткий взгляд, а потом я просто отвернулась от него.

– Иди ко мне, Катюш, – сказала я как можно мягче и протянула руку дочери.

Она молча отпустила свекровь и бросилась ко мне, прижимаясь лицом к моей куртке. Я почувствовала, как дрожит её маленькое тельце.