Развод с обаятельным гадом

Глава 14. Разборки в детском садике

Катюша проснулась среди ночи с криком. Съежилась под одеялом вся потная, волосы липли к мокрому лобику, а глаза были огромные от ужаса.

– Мамочка! Он превратился в камень… он лежал и не вставал!.. - она задыхалась от рыданий, судорожно вцепившись в мою руку. - И все стояли кругом, смотрели, а мне было страшно-страшно… и бабушка держала меня и не давала уйти… Я не хочу туда, мамочка, не хочу!

Я схватила её, прижала к себе, гладила по волосам, по спине, нашёптывала какие-то бессвязные слова утешения. Сердце у меня в этот миг разрывалось.

Вот он, результат «долга семьи», который мне пыталась навязать Евлампия Сергеевна! Я хотела уберечь дочку, оставить ей в памяти деда живым, с его книгами и доброй улыбкой. А вместо этого она увидела крышку гроба и толпу жадных лиц.

До рассвета я так и не сомкнула глаз. Сидела рядом, держала Катю за ладошку, чувствовала её маленькие всхлипы даже во сне. И клялась себе: больше никто не посмеет решать за меня, где и с кем должна быть моя дочь. Никто.

Утром я собрала волосы в тугой хвост, надела простое пальто и пошла в детский сад.

Внутри всё кипело. Если кто-то встанет у меня на пути, сорвусь. Перед глазами стояла моя напуганная девочка в чёрном пальтишке, с нелепым бантом, который я никогда бы не надела ей на похороны. Сжимала зайца и смотрела так, что у меня сердце истекало кровью.

Я толкнула тяжёлую дверь и направилась в кабинет заведующей.

Она сидела за столом, аккуратная, в строгом костюме, с кипой бумаг. Внешне - образец спокойствия. Но я знала этот тип людей: улыбка сладкая, а внутри желание любой ценой сохранить уют и порядок.

- Ирина Викторовна, - протянула она масляным голоском. - Что-то случилось?

Я остановилась напротив неё и сказала резко:

- Случилось. Как вы могли вчера отдать кому-то моего ребёнка без моего ведома?!

Она моргнула, но тон остался вежливым, даже недоуменным:

- Ну что вы… это же была её бабушка. Родная. Мы и подумать не могли, что вы будете против. Да и телефон у вас вчера был выключен вечером.

Перед глазами снова мелькнуло испуганное личико дочки, мокрое от слёз, и меня тряхнуло.

- У ребёнка есть мать, - каждое слово я будто вырубала топором в воздухе. - И только мать решает, где и с кем должна быть её дочь. Вчера я была на похоронах и собиралась забрать дочь лично!

Заведующая скрестила руки, откинулась в кресле и попыталась включить назидательный тон:

- Евлампия Сергеевна - прекрасная женщина. Она помогает саду, приносит подарки, сладости…

Я холодно перебила её:

- То, что вы принимаете подарки, не делает её матерью моего ребёнка.

Лицо заведующей дёрнулось, но она ещё держалась.

- Ирина Викторовна, я понимаю ваши эмоции. Но, может, не будем драматизировать? - она вздохнула и вдруг добавила с вызовом: - Давайте так. Я прямо сейчас позвоню отцу ребёнка... и кстати - попечителю нашего детского сада. Пусть он тоже выскажет своё мнение.

У меня внутри всё оборвалось.

Вот оно. Сейчас она позвонит Яну, и он, конечно, поддержит мать, как это часто бывало в прошлом, когда я ему жаловалась. Может быть, и не в лоб, а смягченно, но факт остается фактом. Только скорее всего сейчас он не пошутит, чтобы отвлечь от проблемы, а в своем послепохоронном настроении скажет устало что-нибудь в духе: «Не нужно устраивать проблему на пустом месте»...

Заведующая уже набрала номер, поглядывая на меня с плохо скрытым неодобрением. Развернула телефон динамиком ко мне и включила громкую связь, демонстративно придвинув его так, чтобы я слышала каждое слово.

- Ян Андреевич, добрый день, - волшебным образом её строгий голос вдруг стал мягким и жалобным. - У нас тут ваша жена устроила скандал. Из-за вашей мамы, уважаемой Евлампии Сергеевны. Она вчера пришла за Катей, а у Ирины Викторовны был отключен телефон, так что мы подумали, что она сильно занята и всё согласовано, поэтому отпустили Катюшу с родной бабушкой…

Я стояла не шевелясь, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел в ожидании ответа мужа. И просто остолбенела, когда в трубке прозвучал низкий голос Яна.

Он говорил с хрипотцой, уставший, но собранный, будто он схватил себя за горло и заставил говорить предельно чётко:

- Вы не имели права.

Заведующая удивленно вздрогнула и выпрямилась.

- Простите?..

- Вы не имели права выдавать ребёнка без ведома матери, - повторил он уже медленнее, роняя каждое слово, как тяжелую печать. - Решение принимает мать. Всегда. Запомните это и больше такого не допускайте.

В кабинете стало так тихо, что я услышала далёкий детский смех из коридора и одинокий щелчок настенных часов. Заведующая торопливо вздохнула, собираясь вставить оправдания.

- Ян Андреевич, но Евлампия Сергее…

- Я всё сказал, - отрезал он, и в его голосе звякнула холодная сталь. - На будущее согласования только через мать. Точка.

По громкой связи раздались короткие гудки. Мой муж оборвал разговор, не выслушав ни оправданий, ни умасливающих речей.

Я не сразу осознала, что произошло.

Заведующая застыла с телефоном в руке, как будто её ударили током. Ещё секунду она переваривала неприятность, потом опустила глаза и неловко положила его на стол. У неё дрогнули пальцы, задев ручку, которая немедленно покатилась к краю и тихо свалилась на пол.

- Ну… - выдохнула она неловко, не поднимая глаз. - Что ж, полагаю, это наша вина. Приношу вам и вашему мужу свои извинения, Ирина Викторовна.

Я молча смотрела на неё, чувствуя себя как-то странно.

Это была не злость и не сладкая победа... скорее потрясение. Я ведь ждала совершенно другого. Была готова к тому, что Ян встанет на сторону своей матери и выставит меня истеричкой… особенно сейчас, когда на фоне недавних родов мои эмоции и без того казались слишком острыми, а стена предательства между нами - непробиваемой.

Тем более, я знала: Ян любил дочь, но не баловал её вниманием. Он всегда быстро уставал от бесконечных детских воплей дома. Катина неуемная энергия для него была скорее испытанием, чем радостью. Он, конечно, заботился о ней по-своему, но при первой же возможности сбегал в работу, словно там было его единственное убежище от хаоса детских слёз и визгов. Я видела это не раз: приходил усталый, садился рядом, кивал на Катюшины истории, но через пару минут уже мыслями уходил в дела, в бумаги, в звонки. Родительство его выжгло, и он откровенно выдыхал только за дверью офиса.