Развод с отягчающими обстоятельствами

1

— Маргарита, кофе холодный.

Голос Станислава, ровный и безжалостный, как хирургический скальпель, вскрыл кухонную тишину субботнего утра. Он демонстративно отодвинул от себя чашку.

— А я просил горячий, — сказал он фирменным «тоном Потоцкого», которым, видимо, его давний предок отчитывал слуг, а мой муж так любил подчёркивать своё графское происхождение. — Ты что, не чувствуешь?

Над редкой коллекционной чашкой в форме бокала, имеющей даже собственное имя — мазагран, — поднимался пар, но, как тому клиенту, что утверждал: стейк с идеальной розовой мякотью на срезе — не медиум, а сырой, и дважды отсылал его на кухню, повар в итоге подал сожжённое до углей мясо, — мне, видимо со словами «Ваша Светлость!» и книксеном в придачу надо было подать мужу булькающий кипяток.

Кстати, тем клиентом и был мой муж, Станислав Потоцкий.

И тогда я чувствовала стыд.

А прямо сейчас ощущала только одно — знакомое, липкое напряжение где-то под рёбрами, которое теперь появлялось каждый раз, когда он был дома.

Я молча взяла его дорогую чашку с историей, что, кстати, предназначалась именно для холодного кофе, желательно с лимоном и ромом, и выплеснула её содержимое в раковину.

— Сейчас переделаю, — сказала я голосом, который старался быть нейтральным, даже дружелюбным, как у хорошего бариста, которому нетрудно.

Главное — без извинений. Их мой муж воспринимал как слабость и повод для новой атаки.

А я смертельно устала от его атак, в которых он обязательно постарается меня унизить. И поводов для этого найдёт предостаточно: от пары лишних килограммов, что я пять лет назад набрала после родов, до конопушек на носу, что меня простят, и от неумения разобраться с новой духовкой, напичканной электроникой, как космический корабль, до его любимого — моей «необразованности».

Да, до встречи с ним я в глаза не видела декантер и поставила в него цветы, как в вазу, не знала, что для устриц есть специальный нож и какие на вкус эти сопливые моллюски, понятия не имела, чем аперитив отличается от дижестива и что Карл Маркс и Фридрих Энгельс — это не муж и жена, а четыре разных человека (шучу), но точно никогда не слышала слов: конфи, фламбе, гратен и террин.

Да, институтов я не кончала, выросла в деревне, отучилась в колледже на библиотекаря, подрабатывала уборкой и немного готовкой. Десять лет назад своими «склизкими» кашами и постными бульонами я и выходила этого одинокого тридцатидвухлетнего дворянского потомка, нажившего на своей нервной инвесторской работе язву.

Так мы и познакомились, по-настоящему сблизились, а потом и поженились.

Тогда всё во мне его умиляло, очаровывало, трогало: моя привычка что-то постоянно напевать, грубоватые, на его утончённый вкус шуточки, лёгкость, с какой я наводила уют в его огромной квартире, радость, с которой выполняла любую работу (и кран сама починить могу, и ножи наточить запросто, и лампочку поменять без проблем), моя деревенская хозяйственность, с которой я чинила одежду, из вчерашнего хлеба делала вкусные сухарики, а из пустых обувных — красивые коробки для хранения мелочей.

За столом напротив отца подпирал рукой голову Арсений.

Мои пять с половиной лет без сна, мой добрый, смышлёный малыш, моя улыбчивая вселенная.

Он ковырял вилкой омлет, что-то строя из яичной крошки.

— Арсений, не играй с едой, — бросил Станислав, строго глянув на сына. — И сядь ровно.

Только Арсений — и никогда Арсюша, Арсенька или, упаси бог, Сеня.

Как, впрочем, и только Станислав — никакого Стаса, Стасечки или, помилуйте, Стасика.

Арсений вздрогнул и выпрямил спину. Его большие серые глаза мельком встретились с моими. В них был вопрос: «Когда он уедет?».

Я знала ответ. Сегодня. Прямо сейчас. Улетит в Сочи на «срочные переговоры по новому проекту». Фраза, которая для частного инвестора звучала как норма и часть работы, для меня — инопланетно, как «фьючерсы», «опционы» и «свопы», для мужа — как отмычка от тюремной камеры, которую, видимо, всё больше напоминал ему наш дом.

Я поставила перед ним новый кофе.

Пар клубился над тёмной поверхностью чашки, как сера в аду.

— Твой горячий кофе, — сказала я и вернулась к плите.

Мне прямо хотелось посмотреть, как он будет глотать этот варёный кипяток.

Но его пальцы — длинные, ухоженные, пальцы пианиста, который никогда не играл, — постучали по столу.

— И мне уже некогда его пить, — глянул Потоцкий на часы и вздохнул уже без прежней ярости. Просто констатация факта. Факта, что я не способна сделать что-либо правильно: приготовить кофе, воспитать сына, сохранить в доме ту безупречную музейную тишину, которую с недавних пор он считал уютом.

Я повернулась к нему, уперев руки в столешницу.

— Ты надолго? — спросила со вздохом, означающим, что буду скучать.

— Неделя. Может, больше. Не звони по пустякам. Ты знаешь, как я загружен.

«Знаю, — подумала я. — Ты загружен всегда. Даже когда просто смотришь в окно».

Он так и не притронулся к кофе, встал.