Развод с привилегиями или Пансион бывших жен. Часть 1

Глава 2

Глава 2

Он повел ухабистыми плечами.

(Все, что нужно знать о физиологии в сетевой литературе)

– Хочу домой! Что за шутки ты сыграла со мной, судьба? – взвыла я, в подробностях вспоминая события вчерашнего вечера. – Господи, за что? Чем я тебя прогневила? Не лгала, не крала, не прелюбодействовала… почти! Не убивала, хотя хотелось, неоднократно! Иван, тварь ты окаянная! За что ты так со мной?!

Лягушки молча внимали исповеди, а скорее истерике. Кобыла глядела на меня с донельзя неодобрительным видом.

Ну, теперь я, по крайней мере, понимала, куда мог деться мой дядюшка Эдуард. Это ведь он всё затеял. И наверняка или сам проделал подобный фокус с перемещением в другой мир, или его проделали с самим дядей. Но он так и не вернулся. И что, мне тоже уготована такая участь? Не хочу!

Я снова уставилась на свои руки, ощупала лицо… выпятила грудь, изучая... перспективы. Однако же ничего так. Здесь я молода. На себя прежнюю в юности не похожа – талия поуже, бёдра пошире, ноги… ноги маленькие, туфельки, как у Золушки.

Занялась изучением наряда. Заворожённо разглядывала плотное шитьё на рукавах, декольте и юбке. Речной жемчуг? Ослепительно белый в лунном свете, а вот кисейная ткань скорее серебристо-серая. И ведь явно дорогой свадебный наряд, с тяжёлой кружевной фатой – не чета моему китайскому ширпотребу. Правда, колечко на пальце – скромненькое какое-то, блеклое.

– Что делать-то будем? – снова обратилась я к лошадке.

Та покосилась от травы, но ничего не сказала. Дожили. С кобылой разговариваю.

Букет невесты, не простой, а в тонкой костяной портбукетнице, тоже присутствовал – на сиденье экипажа. Вот только розы в нём давно засохли. Я повертела букет в руках, и лепестки осыпались в траву желтоватой пылью. Сдаётся мне, тут у меня… не знаю, правда, где я теперь и кто… тоже дела с личной жизнью не ладились.

Моего пакета с вещами в экипаже не было. Ни телефона, ни банковских карт.

Я спустилась к воде и плюхнулась на серый песочек. Луна насмешливо таращилась с неба. На противоположной стороне пруда возвышалась какая-то громадина с полукруглой крышей и узкими окнами. Вот в одном из них зажёгся огонёк, двинулся, мелькает в одном окошке, то в другом.

Я отстранённо наблюдала за движением света. Не могу же я просидеть здесь всю ночь. Нужно куда-то идти… к людям. Хотя бы в то здание – там точно кто-то живой есть. Или туда, где слышались – уже затихли – голоса. Есть хочется, спать хочется, холодком повеяло. И не ночь давно – слева на горизонте теплится полоска света, солнце поднимается.

Первой насторожилась лошадка. А потом и я услышала тонкий женский голосок:

– Барышня! Барышня! Да куда же вы провалились, болезная? Сколько же можно убегать? Отзовитесь же, наконец! Ах, вот вы где! Слава матушкам!

На нас с лошадкой выскочила из-за кустов молодая девушка. Всплеснула руками, увидев меня, и согнулась пополам, тяжело дыша.

– Ох… Хорошо, что я вспомнила… годовщина-то сегодня… Догадалась, где найти вас. Бегала… бегала. Вы бы, барышня, Лушу свою пощадили, мне чай не пятнадцать лет, по кочкам прыгать.

Наряд и причёска девушки – блуза с пышным рукавом на мелких пуговках, выпущенная поверх длинной юбки с воланом, яркий платок на плечах и длинная коса, а также упоминание таинственных матушек – подсказали, что мир я угадала. Отсюда родом, видно, и была троица уркаганов, мечтавших продать меня в бордель.

– По кочкам? – машинально переспросила я.

– Уж по ним, – с укоризной покачала девица головой, выпрямившись. – А испереживалась-то как из-за вас! Поговаривают, тут на пустыре мелкая шкодница завелась, а вы одна и без оберега.

– Шкодница – это плохо, – подумав, отозвалась я, чтобы как-то поддержать беседу. – Дети, когда шкодят, до такого додуматься могут!

– Ага, – обмахиваясь концом платка, с видом знатока сказала девушка. – Особливо когда они мёртвые в мир людской перед рассветом вертаются.

– Как… мёртвые? – пробормотала я, нервно оглядываясь. Что за дрянь такая тут водится?

– Да так. Мамку свою ищут, – Луша, меж тем, заинтересованно разглядывала кобылку, а та кокетливо делала вид, что не замечает внимания. – Ту, что бросила их в лесу помирать. Отмстить хотят, только ведь людей ужо не различают. Ежели младенцы неразумные, то не особливо страшно. Те плачут только, горестно так. Да только кого тем плачем в лес заманишь – пуганые все. А вот если дитё постарше, помучилось перед смертью, то… – Луша поцокала языком, то ли оценивая кобылку, то ли нагнетая страху, – заморочит так, что сразу в храм надо, жрецам на отпевку…

– Отпевать? – искренне ужаснулась я.

Плач я, пожалуй, слышала. И не младенческий, а ребячий.

– Та нет, – махнула рукой девица. – На отпевку, чур вас, не на отпевание… Ну… молитвами душу крепче к телу привязать. От поперечного колдовства душа слабая становится, болтается между Явью и Навью. Крадет она, шкодница, память, чувства, часть души человеческой отымает. Подберётся тихохонько, полакомится – и была такова. И так грустно становится, тягостно… А после человек и захворать может. И, не дайте боги, грех самоубияния совершить, чур меня, чур…А то и вовсе...

– Понятно, – сказала я. – И часто они тут встречаются, шкодницы?

Это так, на будущее, чтобы знать. Если оно у меня здесь есть, будущее-то. Впрочем, одну знакомую я уже повстречала. И, что немаловажно, обо мне тут пекутся.

– Не, редко. Тут же Гнищевск, сами знаете. А вы, барышня, сегодня прям сама не своя, – заметила вдруг Луша настороженно. – Будто… чужая. Холодная такая… внимательная… Обычно и не слушаете, что я болтаю, всё в мыслях своих блуждаете, улыбаетесь только.

Чужая. Это уж точно. Это у тебя, Лушенька, просто догадка века в голове твоей светлой образовалась.

Я развела руками, соображая, что сказать. Наверное, пора признаваться. Луша принимает меня за свою молодую хозяйку, а хозяйка-то того – я теперь за нее.

– Ужо я вас… – девица вдруг шмыгнула носом и погрозила кулачком в сторону здания на противоположном берегу пруда. – Ух! Это все они год назад напортачили. Всё жрецы Лакшаны окаянные. Зажрались да поспивались, богинюшки снисходительством пользуясь. Третьего дня один по Заречной бродил – за пузом земли не видит, а всё туда же: мёду, пряников и кваса требовал, дескать, для Лакшаны-матери. Еще и попрекал нас всех жадностию. Да только все знают: на алтарь-то ничего не попадёт, всё прислужником достанется.