Развод с продолжением

Глава 5

Дамир

Я люблю тишину, в которой слышно деньги. Они не звенят — они тихо перетекают из строк договора в мои счета, из чужих карманов в мои проекты, из разговора в результат. Вечерами, когда город подсвечивает небо оранжевым, я позволяю себе роскошь — просто смотреть. Стекло панорамных окон — как экран, на котором идёт фильм про меня: башни, полосы фар, черные реки проспектов. Высота сорок четвёртого этажа даёт правильную дистанцию до всего мелкого.

Сегодня я решил «провести досуг», как говорят вежливые менеджеры по бронированию. Они всегда произносят это так, будто предлагают успокоительное. Я не нуждаюсь ни в чём, что меня «успокаивает». Если честно — меня успокаиваю только я сам.

Она пришла вовремя — плюс-минус пару минут, но я заметил, что лифт остановился на моём этаже без привычной задержки; значит, поднималась одна. Хороший знак.

— Привет, — её голос тянет гласные, как нить карамели. — Я — Лиза.

Я не спрашивал имени. Но пусть будет.

Лизе двадцать один или двадцать два — это видно по коже без намёка на усталость и по взгляду, в котором ещё есть надежда, что мир устроен просто. На ней короткое чёрное платье на тонких бретелях — ткань течёт по телу, как тёплый шёлк, ловит отблески из окон. Вырез — смелый, не вульгарный, но уверен в себе, как и её походка: пятка-носок, пауза, плечи чуть вперёд. Талии почти нет — так кажется из-за кроя, но стоит ей повернуться боком, и линия спины рисует идеальную S: от затылка — вниз, до ямочки над поясом, там, где кожа чуть темнее и теплее.

Руки — тонкие, гибкие, как у пианистки. Маникюр — красный в тёплом спектре, не кричащий, но показывающий, что она знает, зачем сюда пришла. На щиколотке — цепочка с маленькой подвеской-сердцем; на свету она переливается, как капля ртути. Волосы уложены небрежно-дорого: те самые мягкие волны, которые держат форму, но выглядят случайностью. От неё пахнет чем-то сливочным и чистым — ванилью со льдом.

— Вино? — спрашиваю я, налегке кивнув в сторону стола. На столе — два узких бокала, бутылка бургундского и квадратный стеклянный сосуд с виски. Я музыкой не перебирал: тихий неосоул, фон.

— Если можно — белое, — она улыбается так, как учат в школах улыбок: зубы, ямочки, взгляд в прищур.

Я наливаю ей вино, себе — два пальца виски. Люблю наблюдать, как янтарь цепляется за стенки, оставляя тонкие следы. Люблю наблюдать — точка.

Лиза делает первый глоток и оглядывает квартиру. Это тоже часть ритуала: женщина примеряет пространство на себя. На мгновение она задерживается у стеллажа, где стоит бронзовая лошадь — награда за проект пятилетней давности, — и поворачивается ко мне так, чтобы свет лёг на ключицы. Это хорошо смотрится. Она знает, как поворачиваться.

— Красиво у тебя, — говорит она. — Вид — огонь.

— Я здесь не живу, — отвечаю.

Она смеётся — лёгко, как будто подыгрывает. Потом она делает то, что многие делают в начале: оставляет сумочку на столике, снимает туфли, на одну секунду балансирует на носках, вытягивая икры, — и снова влезает в шпильки, как в роль. Уверяется, что я смотрю. Я смотрю. Я всегда смотрю.

— А ты какой? — спрашивает она. — Тёплый, холодный? Мне надо понимать, как к тебе подходить, коотиик…

Слово слипается у неё на языке, приторное, как сироп, и оставляет в воздухе липкую дорожку. У меня дергается уголок рта. «Коотиик…» — растянуто, с намёком на близость, которой пока еще нет.

— Не называй меня так, — говорю спокойно. — У меня есть имя.

— Извини, — автоматически. Но я вижу, как внутренняя программа у неё даёт сбой. Им удобно сокращать: «котик», «зая», «милый», «сладкий». Так быстрее выходишь на обещанный результат. Так очевидней сценарий.

Она садится на край дивана. Нога на ногу — и платье терпеливо уступает, поднимаясь на ладонь выше, чем «прилично». На коже — тонкие полоски от резинки чулка; отчётливо и правильно. Чулки — матовые, дорогие, с крошечной строчкой шва сзади, которая тонет в тени бедра. Она это знает и садится так, чтобы я это увидел. Я вижу. И я всё ещё спокоен.

— Расскажи, чем занимаешься, — говорит Лиза. — Я люблю слушать.

Она не любит слушать. Она и не должна. Её задача — создавать ощущение слушания. Это ремесло, и она в нём не новичок. Но её «я люблю» звучит слишком быстро — как заученный пароль. И ещё: она запускает пальцы в волосы каждые двадцать секунд, а это значит — нервничает или торопит ситуацию. Я терпеть не могу, когда меня торопят.

— Работаю, — отвечаю я. — И отдыхаю. Сейчас — отдыхаю.

— Тогда… — она чуть наклоняется вперёд, локти упираются в колени, невесомый запах льда с ванилью подбирается близко. — Давай не терять время, котик…

Второй раз. Она смотрит снизу вверх. В глазах — искусственный туман. Если бы я был тем, для кого придумали эту дымку, сейчас бы уже забывал своё имя.

Я делаю глоток. Привычная янтарная горечь расправляет углы в голове. Я мог бы сейчас кивнуть. Позволить сценарию сработать: она — мягкая, я — жёсткий, мы оба делаем вид, что это «моменты», а не услуга. Но что-то в ней начинает меня раздражать. Может быть, слишком честная копия клише. Может быть, то, как она мельком проверяет экран телефона, когда думает, что я не смотрю: там — уведомления из «сторис», огоньки реакций на её фото в зеркале лифта. Может быть, это «котииик», в котором нет ничего, кроме спешки. А может — просто я давно не терплю, когда от меня чего-то «ждут».

Я ставлю стакан на стол. Она мгновенно реагирует — глаза чуть расширяются, пальцы отрываются от коленей, спина выпрямляется. Она ждёт движения моего. Я делаю другое.

— Поезжай домой, — произношу спокойно.

Пауза глухая, как хлопок по дивану.

— Что? — Лиза моргает, будто у неё сорвался кадр.

— Домой. Сейчас. Я вызову машину.

— Ты… — на секунду она теряет роль, сквозь маску проскакивает сама девочка; очень юная, очень старательная. — Я что-то не так сделала? Я могу… — она выдыхает, возвращая голос к бархату. — Я могу по-другому. Просто скажи, как тебе нравится. Ну…