Развод с продолжением

Глава 7

Алена

Я просыпаюсь раньше будильника — телефон уже светится, как чужая свеча в моей спальне. Экран дышит уведомлениями, красные точки распухли до раздражающего зуда. В ленте — я. В новостях — я. В комментариях — не я.

Чайник пыхтит, как маленький злой зверёк. Жасминовый пакетик лезет в воду, а я, как в прошлый раз, смотрю, как расползается жёлтое облако. Когда-то я верила, что чай может меня собрать. Сейчас он лишь фиксирует время: две минуты, три, четыре — за это в сети меня успевают назвать паразитом, содержанкой, холодной стервой, не оценившей «такого яркого мужчину». Я улыбаюсь пустому воздуху. Яркость он включал сам — как прожектор. Я лишь держала шнур от удлинителя, чтобы не перегрелось.

Папка с документами лежит на столе, как кирпич. Бумага пахнет типографской краской, плотной, как крем на чужих тортах. «Раздел имущества». Я пальцем провожу по тонкой полоске биндера — чувствую шершавый край, как занозу. Юрист объясняет, что брачный договор можно трактовать по-разному.

«По-разному» — это где между каждым словом воздух как стекло. В нём отражаюсь я — синие тени под глазами, высоко собранные волосы, слишком прямая спина. Привычка держаться во что бы то ни стало.

Соседка из третьего дома по нашей улице, мама какого-то чиновника, приходит без звонка — как раньше, когда приносила банку варенья. Теперь вместо банки — журнал.

— Посмотри, может, и не надо тебе такое видеть, но всё же… — говорит она, опуская глаза.

Глянец холодит пальцы. На обложке — мой муж. Павел. Улыбка на миллиметр шире, чем настоящая. Рядом Саша — вся в молочном свете, с округлым животом, на котором лежат его ладони. Подпись жирная, блестящая:

«Любовь победила. Впервые откровенно о чувствах».

Я смотрю на буквы, как на гвозди крышки гроба моей семейной жизни. Они вбиты в бумагу ровно и блестят, будто отполированы счастьем.

Разворот — интервью. Читаю стоя, с кружкой в руке, будто это инструкция по выживанию:

— Павел, вы ждете этого ребёнка?

— Да. Это — чудо, которое случилось не по плану, а по любви.

— Сашенька, не страшно ли было, зная, что он женат?

— Страшно — жить без чувства. А беременеть было даже приятно.

Слова режут, как тонкое стекло.

— Что для вас семья? — спрашивает журналист.

— Семья — там, где правда, — отвечает Павел. — Я долго притворялся, что у меня всё хорошо. Но теперь по-настоящему живу.

«По-настоящему живу»… А со мной что, у него понарошку все было? Сволочь!

Я кладу журнал на край раковины, туда, где с посуды стекает вода. Бумага медленно темнеет, как будто краснеет от стыда. Чернила плывут, и лица расползаются — Саша превращается в белое пятно, Павел в размытую тень. Журнал пахнет парфюмом и типографской краской — как те цветы, что он когда-то приносил мне: красивые, но безжизненные.

Соседка мямлит:

— Всё так быстро меняется, Ален… держись, ладно?

Я киваю. Она уходит. В холле остаётся лёгкий запах её духов — ландыш и пыль.

Я возвращаюсь на кухню. Вода капает из крана. Лужица под журналом растёт, и страницы вздуваются волнами, как поверхность пруда под дождём.

Я вдруг думаю о своих лотосах. Осенью я перенесла их в подвал — в темноту, в покой. Они не видят этого глянца, не слышат интервью, не знают слов «чудо» и «по любви». Им легче. Они просто ждут весны, и я впервые завидую им за это спокойствие.

Телефон вибрирует — уведомления из новостных каналов: «Павел Миронов и Саша Масаки рассказали о будущем ребёнке».

Под каждым постом — фотографии: их руки, их смех, их кухня, где даже свет кажется счастливее.

А под фото — комментарии: «Как красивая пара!», «Вот она — настоящая любовь!», «А бывшая, видимо, просто не берегла».

Я закрываю экран. Тишина становится густой, как сироп.

Журнал медленно стекает в раковину, и последняя строчка интервью расплывается в нечитабельное пятно:

— Главное — не бояться быть честными, — говорит Саша. — Даже если кто-то пострадает.

“Кто-то” — это слово прилипает ко мне, как мокрая бумага к коже. Я вытираю ладонь о полотенце и ставлю чайник. Жасмин пахнет, как раньше. Только теперь этот запах не про дом. Открываю ноутбук. На экране — письма:

«Мы хотим взять у вас комментарий». «Предлагаем эфир». «Семейный психолог готов поддержать». «Зачем жить, если всё разрушилось?» — пишет кто-то анонимный, и ставит сердечко. Сердечко. Я закрываю почту и вижу заметку от подруги: «Я тут, если что. Но у меня сегодня дедлайн и ребёнок с температурой. Обниму тебя вечером». Я пишу: «Не переживай. Справляюсь». Нажимаю отправить и сразу же понимаю, что соврала.

Я не справляюсь. Я притворяюсь справляющейся. Мне сейчас просто выть от боли хочется. Лечь на пол и заорать во всю глотку. Но вместо этого я надеваю пальто. Выхожу на улицу. Воздух октябрьский — влажный, звонкий. Папарацци, как стайка серых птиц, появляются из ниоткуда. Вопросы — стрелы:

«Алена, вы знали? Алена, вы теперь одна? Алена, вы сожалеете?»

Я молчу.

На углу меня догоняет голос водителя: «Давайте мы подойдём с другой стороны, там нет камеры». Он говорит «мы», хотя он один. Я киваю. Мы. Как раньше, когда на семейных фотосессиях оператор говорил «мы теперь повернёмся» и никто не спорил.

В офисе юриста тихо. Тишина деловая — не та, где слышно дыхание близкого человека. Эта другая: в ней слышно, как карандаш царапает бумагу, как капает кофе в тонкую фарфоровую чашку. Воздух пахнет бумагой и чужими решениями.

Мой юрист — женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, дорогие очки. Она не смотрит на меня с жалостью — и это уже облегчение.

— Готовы, Алена? — спрашивает спокойно.

— Да, — отвечаю. — Готова.

На другой стороне стола — представитель Павла, гладкий, уверенный, с папкой, толще, чем книга жалоб. Его улыбка напоминает витрину: блеск без тепла.

— Мы хотели бы провести всё корректно, — начинает он. — Без лишних эмоций. Рынок наблюдает.