Развод с продолжением

Глава 9

Алена

Ночью мне снится вода. Пруд с лотосами, но уже без моего ведра, без моих осенних забот. Они сами держатся, широкий лист не тонет, даже когда его целуют капли дождя.

Я просыпаюсь от вибрации — новый пост Саши. Она в белом, волосы — мягкая волна, живот — чуть больше, чем вчера. Подпись: «Учусь доверять миру. Спасибо всем, кто посылает любовь». В комментариях — сердечки, цветочки, поздравления. И одна реплика, как нелепая нота: «При таком раскладе жена должна расти вместе с мужем! Карьеру делать, либо бизнес строить. Тогда бы этот кобель не прыгал бы по всяким там Сашам!» Этот голос утопает в сиропе. Я не лайкаю. Я ничего не делаю. Просто смотрю пять минут. Десять. Пятнадцать. Потом выключаю телефон и иду в ванную. Холодная вода возвращает меня из кино чужих жизней.

На следующий день у меня эфир. Я не хотела, но юрист настоял: «Один раз скажем — и замолчим. Это работает».

Студия напоминает операционную: холод, резкий свет, запах пластика. Ведущая улыбается, как будто мы в кулинарном шоу. Вопросы предсказуемые, как список покупок.

— Чувствуете ли вы вину? — она спрашивает это как будто про соль.

Я говорю:

— Нет. Я чувствую голод. До правды.

Пауза. Кто-то в аппаратной машет рукой. Мы движемся дальше.

— Вы завидуете?

— Чему?

— Счастью своего бывшего мужа, — уточняет.

— А в уверены, что это все счастье?

В глазах ведущей — лёгкий сбой. Я не играю по тексту. Я называю вещи своими именами. Когда мы заканчиваем, у меня дрожат пальцы. Не от слабости, нет. От перегруза. Это как затыкать ладонью дырку в бассейне: вода всё равно найдёт щели.

После эфира — вал писем: «Вы сильная». «Вы монстр». «Вы же знали». «Вы не знали — как так?» Меня хотят распределить по полочкам. Я не помещаюсь. Я закрываю ноутбук, и в отражении чёрного экрана вижу себя и окно за спиной. В небе — сухая белизна, как грунт на чистом холсте.

Слышу звонок в дверь — не звук, а приказ. Резкий, настойчивый, как будильник, который кто-то поставил мне в чужой комнате. Я замираю на секунду, чувствую, как в груди щёлкает что-то очень маленькое, но важное, — и иду в коридор.

На экране домофона — Павел. Пальто графитового цвета, воротник поднят, плечи — как чужая мебель, которую поставили посреди моей прихожей. За его спиной — двое. Одинаковые лица “служебной внешности”, носы ровные, взгляды пустые. Охрана. Они стоят полубоком к камере, будто так меньше заметны. Забавно.

Я оставляю цепочку. Открываю дверь на ладонь. Между нами — аккуратная щель в один осенний сквозняк.

— Нужно поговорить, — говорит Павел. Голос сухой, деловой, как в день, когда он подписывал контракт на переезд в новый офис. — Срочно.

— Мы уже говорили, — отвечаю спокойно. — Через юристов.

— Не язви, — он делает шаг к двери, но цепочка звенит, и это хороший звук. — Ты понимаешь, что ты натворила? Саша после твоего “интервью” плачет. У неё тонус. Ей нельзя нервничать.

Я смотрю ему в глаза. Они точно такие же, как в журнале, — только без ретуши. Чуть темнее под ресницами, и в глубине — раздражение, замешанное на страхе.

— А ты решил прийти ко мне с охраной и рассказать о нервной системе беременной? — я наклоняю голову. — Логика безупречна.

Он сжимает челюсть.

— Сними цепочку, поговорим нормально.

— Нормально — это через адвокатов. Как ты любишь. — Держу паузу, вынимаю телефон и нажимаю запись. — А еще вот: разговор фиксируется. И теперь так будет всегда.

— Запрещаю записывать, — автоматически бросает он.

— Тогда не приходил бы, — я улыбаюсь. — Ты у моей двери, Павел. С двумя мужчинами за спиной. Я имею право фиксировать происходящее.

Один из “мужчин” шевелится и отворачивается. Второй остаётся статуей.

— На секундочку, этот дом пока еще и мой тоже, — выдыхает Павел. — Алена, по-человечески прошу: сделай заявление, что ты не имеешь претензий. Что у нас всё цивилизованно. Что ты… отпустила. Саше нужно спокойствие. Ты же женщина — пойми.

Слово “женщина” в его устах звучит как методичка. Я касаюсь пальцами холодного металла цепочки — тактильная память успокаивает.

— По-человечески было бы — не делать обложек, пока не подписаны соглашения, — говорю ровно. — По-человечески — не выставлять её живот в витрину, если ей “нельзя нервничать”. По-человечески — не стоять у моей двери с поддонами для давления. Видишь, сколько по-человечески мы упустили?

Он моргает. Секунда. Я вижу, как его пальцы складываются и разжимаются у края пальто. Когда-то эти руки держали моё лицо, теперь держат дверь.

— Юристы уже готовят иск, — произносит он. — За порочащую информацию.

— Я нигде не назвала имён, — напоминание звучит нежно, почти мягко. — Я говорила о себе. О своих чувствах. Чувства, Павел, у нас пока что закон не запрещает. Даже в твоём мире.

— Все и так всё поняли! — вспыхивает он. — И это твоя цель — чтобы поняли. Ты хочешь выглядеть жертвой.

— Нет, — отвечаю, и самой удивительно, как спокойно выходит голос. — Жертвой я быть точно не хочу.

— Давай без сцен, — Павел откашливается, переводит в переговорный тон. — То, что ты сказала в эфире, — удар. СМИ это разнесли. Саша перечитала комментарии, у неё поднялось давление. Врач сказал — контроль стресса. Я прошу: напиши короткий текст. Просто три пункта: мы расстались мирно, мы уважаем выбор друг друга, и ты просишь уважать нашу частную жизнь. Пять строк, Алена. Пять. — Он подаётся вперёд и, будто наконец заметив цепочку, отступает на полшага. — Я отправлю шаблон.

— Вот возьми и сам напиши!

— Ты специально издеваешься? — он криво усмехается. — Разве тебе трудно? Ты же не хочешь ей навредить? Ты всегда была… нормальной. Рациональной. А сейчас — что? Хочешь войны?

Слово “война” — как холодная ложка к зубам. Неприятно, но не больно.

— Я хочу, чтобы у моей двери не стояли незваные гости, — перечисляю, загибая пальцы. — Чтобы тебя интересовало не только её давление, но и моё. Чтобы мои чувства тоже уважали.