Развод с продолжением

Глава 8

Алена

Возвращаюсь домой — а там уже поселилась желтая пресса. Не физически — в воздухе. Ставлю таймер на плите, лишь чтобы слышать предсказуемые щелчки. В телефоне — очередной вброс:

«Алена не комментирует. По слухам, она истерична и ненавидит детей».

Я читаю это дважды. Третий раз — вслух. И вдруг смеюсь. Но звук выходит неправильный — сухой, рваный, будто сломанная струна пытается вспомнить мелодию.

Когда ты столько лет хочешь ребёнка, когда измеряешь жизнь не по сезонам, а по задержкам и анализам, когда каждый Новый год загадываешь одно и то же, а потом покупаешь новый блокнот, чтобы не видеть старые желания — смех про «ненависть к детям» звучит как издевательство. Как мыльный пузырь, лопнувший на похоронах.

Я вспоминаю, как держала в руках тест — две полоски, еле видимые, неуверенные. Как Павел сказал: «Не накручивай себя раньше времени, может, ошибка». И оказался прав. Ошибка. Тогда и теперь. Обидно, что вся моя жизнь - это тоже большая ошибка.

Я вспоминаю стерильные кабинеты, белые стены, руки врачей, запах спирта. Помню, как сидела на кушетке с тонкой простынёй и слушала, как врач говорит усталым голосом:
— У вас хорошие шансы, просто нужно время.

А потом прошло пять лет. Семь. Десять. И слово «время» стало звучать как диагноз.

Я не ненавижу детей!..

Да я знаю, как пахнет чужая коляска на весеннем ветру. Я знаю, как опускается живот, когда видишь мать, целующую лоб ребёнка. Я знаю, как выглядят эти крошечные носки, которые я однажды купила — «на удачу» и спрятала в нижний ящик, чтобы Павел не видел. Иногда я всё ещё открываю его. Просто чтобы убедиться, что они на месте.

Я читаю комментарий ещё раз.

«Ненавидит детей».

Может, мир просто не умеет различать боль и безразличие. Когда внутри пусто, это не значит, что там ледяное сердце. Иногда это просто место, где никого не поселилось.

Я откладываю телефон. Смех всё ещё звенит в воздухе — неловкий, чужой. Ставлю чайник, чтобы заглушить эхо и думаю, что, наверное, это и есть настоящая ирония: мир любит судить женщин за детей — и за их отсутствие одинаково яростно.

Танюшка приходит ближе к девяти. Я уже не жду никого — сижу на кухне в халате, слушаю, как капает кран, как остывает чайник. Свет над столом тусклый, мутный, будто сам устал от моих мыслей. Она появляется в проёме с пакетом. Пахнет корицей и чем-то домашним. На щеках лёгкий румянец, волосы в небрежном пучке.

— Я принесла пирог, — говорит подруга, чуть виновато. — Знаю, бестактно приходить с едой в такой момент, но я не умею чинить жизни. Только печь.

Я впервые за весь день улыбаюсь.

— Лучше пирог, чем советы.

— Ну вот и прекрасно, — она ставит пакет на стол, вытаскивает форму, режет широким ножом. Крошки рассыпаются по столу, как песок. — С яблоками. Не из магазина, честное слово.

Я молчу, наливаю чай. Жасмин уже не пахнет — просто горячая вода с чем-то горьким.

— Ты выглядишь… спокойно, — говорит Танюшка, присаживаясь. — Но я знаю, что это обман.

— Не обман. Это пустота.

Мы сидим молча пару минут. Только чайник шипит, а нож стучит по фарфору. Она кладёт мне кусок пирога, себе — поменьше.

— Рассказывай, — говорит она. — Всё. Без глянца.

Я выдыхаю. Слова идут неровно, будто я долго хранила их под кожей.

— Ты сама видела это интервью.. а потом эти бесконечные публикации.. Они там вдвоём — он и Саша. «Любовь победила». Фото, улыбки, живот, руки. И он держит её за талию так… — я делаю паузу, — так, как когда-то держал меня. Только раньше я думала, что это настоящее, только наше.

— А теперь?

— Теперь все то же самое с ней. Но уже специально, на показ. Он всегда умел продавать эмоции.

Танюшка молчит, кивает. У неё глаза спокойные, но внимательные. Она не перебивает.

— Юрист сказал, что всё идёт по плану. Подписали соглашение. Квартира в городе — моя. Компенсация будет. Бумажно я защищена. Но я чувствую себя… как будто меня вычеркнули из собственной жизни. Поставили точку, не спросив, готова ли я.

— Он хотя бы извинился? — тихо спрашивает она.

— Нет. Павел не извиняется. Он объясняет. Говорит, что «всё к лучшему», что «мы просто разные». А я слушаю и думаю: разве можно быть разными в доме, где всё общее — даже боль?

Танюшка вздыхает.

— Знаешь, он всегда был таким. Помнишь, как на той вечеринке он говорил, что чувствует себя инвестором в отношения? Я тогда ещё подумала: опасная формулировка.

Я усмехаюсь.

— Да, инвестировал. Только всю прибыль забрал с собой.

Мы смеёмся обе — коротко, нервно. Смех разбивает тишину, как щёлканье спички в темноте.

— А дети? — спрашивает она осторожно. — Ты ведь… хотела.

Я молчу. Потом говорю, тихо:

— Хотела — это мягко сказано. Жила этим. Паша говорил: «Не зацикливайся». А как не зацикливаться, если всё внутри тебя — сплошной круг ожидания?

Танюшка сжимает мою руку.

— Я помню. Ты тогда перестала пить кофе, потому что «вредно». А он всё смеялся, что ты фанатка ЗОЖ.

— А я просто верила, что хоть что-то зависит от меня, — говорю. — Что если я буду правильной, всё получится. А потом он сказал: «Давай остановимся». Как будто это марафон, который можно просто сойти, если устал.

Танюшка не отвечает. Лишь гладит меня по руке. Её ладонь тёплая, настоящая.

— Знаешь, — говорит она спустя паузу, — все вокруг сейчас будут говорить, что ты сильная. Что всё правильно. Но тебе не нужно быть сильной. Можно просто быть. Хоть немного живой.

Я отвожу взгляд. Глаза жгёт.

— А если я не умею?

— Научишься, — говорит она просто. — У тебя получится. Без него.

Я улыбаюсь — впервые искренне.

— Ты так уверена?

— Конечно. Потому что я знаю, какая ты. Ты не про глянец, не про титулы. Ты — про смысл. А смысл не умирает с браком.

Мы пьём чай. Он остывает быстро, но уже не кажется пустым. Танюшка рассказывает про своего сына, про то, как он на днях спросил, можно ли жениться на учительнице. Мы смеёмся. Она говорит про работу, про соседа, который снова затопил их газон. Мир возвращается в кухню кусочками — как после долгого обморока.