Развод с продолжением

Глава 12

Дамир

Семён закатывает глаза, но улыбка у него тёплая.

— Ты невозможный. Ну ладно, оставим твою сексуальную диету. Скажи лучше: слышал про эту… как её… Сашу Масаки? Та, что ушами шевелит и маткой дышит? Ты видел, как она технично увела денежный мешок своим животом?

Я делаю неторопливый глоток воды. Удивительно, как люди умеют называть вещи «техническими», когда речь про чувства.

— Видел заголовки, — говорю. — Деталей не знаю. И не хочу. «Увела» — слово для безмозглых парнокопытных. Людей не уводят. Люди уходят сами.

— О-о, философ включился, — кривится он, но без злобы. — Ты же знаешь, я не вчера родился. Беременность — страшная сила. Даже самого лощёного удержит в стае. Хоть на год. Девочка — стратег. Я уважаю стратегов.

Я смотрю на Семёна и понимаю, что мне в нём всегда нравится его честность в своей циничности. Он не прикрывается любовью, когда говорит о похоти. Он не делает вид, что он — мудрец, когда он — гурман.

— А жена? — спрашиваю неожиданно для самого себя. — Жена — это что? Побочный эффект стратегии?

— Жена — это… — он задумывается, это редкость. — Это союз. Иногда — тюрьма. Иногда — страховка. Иногда — дружба. Иногда — глупость. Всё вместе. Но ты же не о жене думаешь сейчас. Ты про того, Павла. Тебе он чем-то неприятен?

— Брезгливо, — признаюсь. — Не знаю его. Но это ощущение — как от липкого стола в кафе. Вроде и чисто, а руки не хочется класть.

— Потому что ты любишь, когда всё под контролем, — кивает он. — Он — медийка. Там контроля нет. Там прошлое можно переписать в прямом эфире. Тебе это чуждо.

Я молчу. Попадаю взглядом в полированную стенку и вижу своё отражение: узкие скулы, на скулах — привычная тень усталости, в глазах — привычная внимательность. Я понимаю, что Семён прав в одном: контроль для меня — не каприз. Это моё дыхание. Без него воздух густеет.

— Знаешь, — говорю, — меня всегда смешит, когда взрослые мужики, у которых миллионы на счетах и сотни людей в подчинении, начинают говорить о «судьбе», «подарках», «неожиданной любви». В бизнесе они цифры считают, в жизни — начинают верить в сказку. Это и вызывает брезгливость. Не секс. Ложь.

— Пропишем Миронову в KPI честность, — фыркает Семён. — Ты бы сам как сделал?

— Если бы вдруг влюбился в другую? — переспросил я, глядя на него прямо. — Сначала бы поговорил. Потом — ушёл. Без «почти». И точно — без «беременная расскажет в эфире».

— Скуууучно, — тянет он, но в голосе — уважение. — Ты иногда слишком правильный, брат.

— Я не правильный, — качаю головой. — Я просто давно понял: меньше всего времени уходит на правду. Она самая дешёвая в сопровождении.

Мы сидим так ещё минут десять, пока Семён не переключает тему на футбол, на новую закуску, на то, что его кроссфит-тренер — садист. Девочки из соседней кабинки смеются слишком звонко.

Он снова возвращается: у таких людей разговоры — как круги на воде.

— Слушай, а в офисе у тебя как, нормально? Девчонки твои не слишком… ну… — он делает неопределённый жест, — не слишком западают?

— Они работают, — отвечаю. — И я тоже.

— Ты видел бы, как они на тебя смотрят. Положил бы рядом дефибриллятор.

— Не хочу, чтобы меня любили за то, что я — начальник, — говорю. — Это всегда заканчивается одинаково: ты снижаешь планку, они теряют к тебе уважение, дело — тонет.

— А за что ты хочешь, чтобы тебя любили? — неожиданно серьёзно спрашивает он.

Я молчу. Не потому, что не знаю, а потому, что не хочу говорить. Ответ слишком простой и слишком опасный. За то, что я настоящий. За то, что мне верят. За то, что мне можно сказать правду — и я не буду осуждать.

— За вкус к жизни, — говорю вместо этого. — И — за то, как я держу слово.

Семён хмыкает, сытно и доброжелательно.

— Звучит как аннотация к твоей биографии. «Он держал слово». Ну ладно, король контроля, расскажи хоть, что дальше у тебя по плану. С девушкой, которая тебе понравится, что ты будешь делать? Неужели не «просто трахаться»?

— Нет, — отвечаю. — Сначала — смотреть. Потом — говорить. Потом — по ситуации.

— Ты безнадёжен, — Семён смеётся. — В этом городе ты — редкий зверь. Тебя нужно занести в Красную книгу.

Мы расходимся ближе к полуночи. Он уезжает с девушкой, которая всё время косилась на меня, но я не смотрел в ответ. На стоянке холодно, как в серверной. Я сажусь за руль, и салон глотает мой запах — тёплый, знакомый. Я включаю двигатель, но не завожу музыку, люблю ехать в тишине.

На светофоре телефон вибрирует. Ассистентка присылает отчёт дня и одно короткое: «Завтра в 8:30 вы просили напомнить про видеоконф с европейцами. И ещё. Девочки из маркетинга спрашивали, можно ли в корпоративном чате не обсуждать «скандальный эфир». Разрешите закрепить правило?»

Я улыбаюсь краем рта. Вот это — моё.

«Закрепите, — пишу. — В рабочем чате — только работа. Частные драматические вопросы — в личку и вне офиса. Добавьте: уважение — базовая настройка. Без неё — бан».

В ответ приходит смайлик с поднятым большим пальцем. Я выключаю экран, смотрю на красный сигнал светофора, который напоминает мне красную линию на диктофоне — кто-то где-то записывает свою «правду».

Дома я разуваюсь в прихожей и ощущаю — как тихо. Тишина не всегда одиночество. Иногда — это чистый лист. Я открываю ноутбук и ещё раз пробегаю глазами план на завтра: логистика, риск, вторая встреча по «Север-Паку», звонок в банк по ковенантам.

Перед сном я стою у окна, город блестит, как свежая сталь. Я думаю о том, что завтра в моём офисе снова будут шептаться про чью-то любовь, и меня снова будут спрашивать про мою. Я улыбаюсь. Когда у меня будет любовь — она не будет нуждаться ни в шёпоте, ни в эфире. Она будет как мои процессы: чёткая, честная и — вся моя.