Развод: Счастье не по Госту

Глава 1

Будильник на тумбочке еще не успел захлебнуться своим электронным визгом — я нажала на кнопку за две минуты до срока. Пять тридцать. Организм, выдрессированный годами «невидимого фронта», работал точнее любых швейцарских хронометров.

В спальне стояла та серая, вязкая полутьма, которая бывает только в конце октября, когда утро кажется лишь затянувшимся продолжением ночи. Рядом тяжело и мерно сопел Костя. Он спал на спине, широко раскинув руки, по-хозяйски занимая две трети нашей не самой узкой кровати. Я осторожно, стараясь не качнуть матрас, сползла на пол. Ноги тут же обожгло холодом линолеума — в углу у окна он давно отклеился, и из щели под плинтусом немилосердно тянуло сквозняком. Руки Кости так и не дошли приклеить его за последние три года, хотя в ЖЭКе его считали лучшим мастером — «золотые руки», так говорил начальник участка.

На кухне меня встретил гудящий холодильник — наш старый «Атлант», который периодически начинал дребезжать так, будто внутри него бился в агонии какой-то мелкий зверек. Я привычно пришлепнула его ладонью по боку, и он затих.

Первым делом — чайник. Потом — утюг. Пока вода закипала, я достала из шкафа гладильную доску. Сегодня была очередь голубой рубашки. Костя любил, чтобы воротничок стоял колом, а на рукавах не было ни единой лишней складки. Я вела подошвой утюга по хлопку, и облако горячего пара ударило в лицо. В этом паре была вся моя жизнь — влажная, душная, состоящая из мелких, монотонных движений.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках покраснела и шелушилась — результат ежедневного мытья сотен чашек и рук в детском саду. Щелочное мыло и жесткая вода делали свое дело. Я выдавила на ладонь остатки крема «Ромашка» из мятого тюбика. Запахло чем-то аптечным и дешевым. Крем впитался мгновенно, не оставив даже намека на мягкость. «Надо бы купить что-то получше», — промелькнула мысль и тут же погасла. Насте нужны новые кроссовки для физкультуры, а Косте — новый набор сверл, он вчера полвечера ворчал, что старые затупились. Какое уж там масло карите.

На воротничке рубашки я заметила крошечную серебристую крупинку. Блестка? Едва заметная искра, запутавшаяся в нитях хлопка. Я стряхнула её ногтем. Наверное, в садике прицепилась вчера, когда мы с ребятами делали аппликации из фольги. Или в автобусе кто-то задел. Внутренний голос, тихий и осторожный, попытался что-то шепнуть, но я привычно прибавила громкость телевизора — там как раз начинались утренние новости.

Завтрак — это святое. Костя не признавал бутербродов. «Мужчина должен есть горячее, Алена, иначе откуда силы?» — говорил он, уплетая мою стряпню.

Я поставила вариться овсянку. На вторую конфорку — сковороду для омлета. В духовку — противень с вчерашними сырниками, чтобы Настя могла перекусить перед школой. В воздухе поплыли ароматы дома: жареного масла, ванили и свежесваренного кофе.

Кофе я варила в турке. Только для Кости. Он любил «Лаваццу» в золотистой пачке. Пачка стоила как три моих обеда, но я послушно покупала её дважды в месяц. Сама я пила чай. Старый, застиранный пакетик, который я заваривала уже второй раз — всё равно после молока вкус не чувствуется, а экономия должна быть экономной.

— Алена, ну сколько можно греметь? — Костя появился на пороге кухни, почесывая волосатый живот под растянутой майкой.

Он выглядел заспанным и недовольным. Взгляд уперся в кастрюлю с кашей.

— Опять овсянка? Мы что, в английском приюте?

— Кость, ты же сам говорил, что для желудка полезно, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Садись, сейчас омлет с беконом будет.

Он грузно опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Костя был крепким мужчиной, «сбитым», как говорили соседки. Его широкие плечи и тяжелые кулаки внушали уверенность, что за ним — как за стеной. Правда, иногда эта стена казалась мне глухой и неоштукатуренной.

Я поставила перед ним тарелку и чашку кофе. Аромат дорогого зерна заполнил кухню, и я невольно втянула его носом.

Костя зачерпнул ложку каши, прожевал, сморщился.

— Недоварила. Клейстер какой-то. Ален, ну ты восемнадцать лет кашу варишь, неужели нельзя технологию запомнить?

Он отодвинул тарелку и взялся за кофе. Сделал глоток, прикрыл глаза.

— Вот это дело. Хоть что-то ты делаешь идеально.

Он посмотрел на меня поверх чашки. Его взгляд прошелся по моему лицу, задержался на растрепанном хвостике, на старом халате, который я носила еще до рождения Насти.

— Знаешь, в ЖЭКе вчера бухгалтерша новая была. Людмила Сергеевна. Твоего возраста, кажется. Так у неё стрижка — волосок к волоску, костюмчик сидит, лицо… ну, как с обложки. А ты? Вечно в этом рубище, глаза заспанные, руки как у прачки. Приятно же на женщину смотреть, когда она… ну, женщина. А не придаток к плите.

Слова упали тяжело, как камни в мутную воду. В груди что-то мелко задрожало. Я посмотрела на свои пальцы, судорожно сжимающие край столешницы. Мне сорок два. И я каждое утро встаю в пять тридцать, чтобы у него была чистая рубашка и свежий омлет.

— Кость, мне в садике к семи утра надо быть. У меня двадцать пять детей, мне там не в костюмчиках дефилировать… — начала я, но он перебил меня коротким взмахом руки.

— Ой, ладно. Начинается. Оправдания для бедных. Просто признай: тебе лень. Ты забила на себя, Алена. Жиром заросла, интересы — только скидки в «Пятерочке». Тошно иногда.

Он допил кофе одним глотком и встал.

— Пойду одеваться. Рубашка готова?

— На доске, — ответила я пустоте.

На кухню скользнула Настя. В семнадцать лет она была похожа на тонкую, острую камышинку. В наушниках, с вечно недовольным выражением лица — типичный подросток. Она чмокнула меня в щеку, едва коснувшись губами, и тут же бросила взгляд на дверь, за которой скрылся отец.

— Опять он ворчит? — шепотом спросила она.

— Да нет, доченька, так… рабочий момент. Садись завтракать.

— Не хочу я твою кашу, мам. Я опаздываю. Сырник возьму.

Она открыла духовку, схватила сырник салфеткой и начала быстро запихивать его в рот.