Развод: Счастье не по Госту

Глава 7 (Настя)

от лица Насти (дочь)

Стена в коридоре была холодной и шершавой — обои здесь давно просились на покой, местами отходя от бетона. Я прижималась к ним лопатками, стараясь слиться с этим старым, треснувшим миром нашего дома, который на моих глазах превращался в груду обломков.

На кухне свистел чайник. Этот звук — тонкий, надрывный, почти человеческий — резал барабанные перепонки. Но перекричать его мог только отец. Его голос, всегда казавшийся мне воплощением силы и защиты, сейчас звучал как скрежет металла по стеклу.

— Моль бледная! — выплевывал он, и каждое слово долетало до меня тяжелым, грязным комом. — Ты заела мою молодость!

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояли не картинки из семейного альбома, а те самые шесть кружочков пароля на его телефоне, о которых мама шептала мне вчера. И ноль на моем счету. Ноль. Три года экономии, маминых подработок, моих надежд на нормальный вуз — всё это он превратил в «инвестицию» в свою новую жизнь. В Камиллу. В эти её нарощенные ресницы и губы, которые на фото выглядели как два разваренных вареника.

Я слышала, как мама молчит. Её тишина была страшнее его крика. Это была тишина человека, который стоит на краю обрыва и чувствует, как почва уходит из-под ног. А потом — грохот. Это он ударил кулаком по столу. По нашей скатерти с вышивкой.

— Квартира в залоге! — заорал он, и у меня внутри всё оборвалось. — Машина в залоге! Мы банку должны больше, чем эта конура стоит!

В этот момент мой «супергерой» окончательно сдох. На его месте остался мелкий, вороватый тип в дешевом «Армани», который готов спалить собственный дом, лишь бы согреться в лучах чужого, фальшивого восхищения.

Чайник на кухне наконец щелкнул и затих. В наступившей тишине шаги отца казались громоподобными. Он вылетел из кухни, красный, потный, с безумными глазами. Наткнулся на меня в коридоре и на секунду замер.

— Настя? Ты чего тут… Иди в комнату! — он попытался включить «главу семьи», привычно нахмурил брови, но я видела, как у него дрожит нижняя губа.

Я не двинулась с места. Я смотрела на него так, как смотрят на раздавленное насекомое на лобовом стекле. С брезгливостью и капелькой интереса: как оно там еще шевелится?

— Где мои деньги, пап? — спросила я. Голос был чужим, низким и удивительно твердым. — Те сорок тысяч, которые мы с мамой откладывали? Они тоже пошли на «залог»? Или на колье для твоей… Музы?

Отец дернулся, как от пощечины. Его лицо исказилось.

— Ты еще мала судить! — рявкнул он, делая шаг ко мне. — Я для тебя корячился все эти годы! Кормил, поил! А вы… неблагодарные…

— Кормил? — я шагнула навстречу. — Мама кормила. Мама стирала. Мама зашивала мне колготки, пока ты покупал BMW, которую «якобы чинишь в гараже». Мы для тебя были просто фоном, да? Удобным фоном для твоего величия?

Он не ответил. Просто оттолкнул меня плечом и бросился в спальню. Я слышала, как он швыряет вещи, как скрипят дверцы шкафа. Он торопился. Он бежал с тонущего корабля, прихватив с собой всё, что можно унести.

Я медленно повернулась и пошла к кладовке. Там, в самом углу, за банками с маминым вареньем, стояла его спортивная сумка. Та самая, которую он притащил вчера, думая, что никто не заметит.

Я расстегнула молнию. Сверху лежал его «парадный» пиджак. А под ним — они. Туфли. Те самые брендовые туфли из мягкой кожи, которые он «выгуливал» для своей Камиллы. Они сияли в полумраке кладовки как вызов нашей нищете.

В голове было удивительно ясно. Ни слез, ни истерики. Только холодный, расчетливый гнев.

Я взяла мусорное ведро из-под раковины. Оно было полным. Там лежали очистки от картошки, кофейная гуща от маминого дешевого чая (она даже его умудрялась заваривать так, что пахло домом), скользкие обрезки жира от той самой праздничной свинины, которую он критиковал вчера. И, конечно, окурки — его окурки, которые он втихаря бросал в ведро, думая, что мы не чувствуем запах.

Я достала его туфли. И методично, аккуратно, набила их этим месивом. Впихивала кофейную гущу в носки, размазывала жир по кожаным стелькам. Это был мой прощальный подарок. Инвестиция в его «мужскую энергию».

Когда я закончила, я запихала туфли обратно в сумку, прямо на светлую сорочку. Застегнула молнию.

Отец уже стоял в прихожей. В руках — охапка вешалок с костюмами, в глазах — лихорадочный блеск. Он выглядел как вор, которого застукали на месте преступления, но он всё еще пытается делать вид, что пришел проверить сигнализацию.

— Всё, — бросил он, не глядя на маму, которая так и не вышла из кухни. — Живите как хотите. Сами кашу заварили — сами и расхлебывайте.

Я шагнула к нему, протягивая его сумку.

— Забери, — сказала я. — Ты кое-что забыл. Свои «королевские» замашки.

Он вырвал сумку у меня из рук. Сумка была тяжелой, и из-под молнии уже начала сочиться какая-то мутная, дурно пахнущая жидкость. Но он этого не заметил. Он был слишком занят своим «великим уходом».

— Уходи к своей Музе, — прошептала я, когда он уже открывал входную дверь. — Ей нужнее. Только помни, пап: когда ты ей наскучишь без денег и BMW, назад не возвращайся. Здесь больше нет твоего дома. Здесь только «моль» и «неблагодарная дрянь».

Отец замер на пороге. Он обернулся, и его лицо на секунду стало старым и жалким. Но яд, который он накопил, требовал выхода.

— Посмотрим, как вы запеете через неделю! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визг. — Когда коллекторы придут за дверями! Когда из садика попрут за долги! Пойдете по миру! Без меня вы — никто! Пыль под моими ногами!

Дверь лифта со скрежетом открылась. Он заскочил внутрь, едва не прищемив полы своего пальто. Сумка в его руках подозрительно чавкнула.

Дверь закрылась.

Тишина, наступившая в подъезде, была такой тяжелой, что, казалось, она давит на плечи, заставляя согнуться. Я стояла в прихожей, глядя на пустой коврик, где еще пять минут назад стояли его кроссовки.

Ноги внезапно стали ватными. Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к двери. Стены квартиры, которые еще вчера казались надежными, теперь смотрели на меня с угрозой. «В залоге». «Должны банку».