Развод: Счастье не по Госту

Глава 9

Понедельник начался с инспекции кухонных шкафов. В холодильнике, на верхней полке, сиротливо жалась к стенке початая банка лечо, которую мы открывали еще в той, прошлой жизни, когда хлеб в этом доме резал мужчина. Рядом — два яйца и пачка маргарина.

Я стояла перед распахнутой дверцей, и холодный свет светодиодов высвечивал мою новую реальность. Костя не просто ушел. Он вырезал нас из своего бюджета с хирургической точностью, не оставив даже на анестезию. Семь тысяч с моей карты, сорок — со счета Насти. Всё, что он не смог унести в сумке, он перевел парой кликов, пока мы спали.

— Мам, чая нет, — глухо отозвалась Настя из коридора. Она стояла у зеркала, пытаясь замазать консилером синяки под глазами. В семнадцать лет такие тени не от подготовки к экзаменам — от осознания, что твой отец — вор.

— Я сейчас что-нибудь придумаю, зайка, — ответила я, хотя «придумывать» было не из чего.

Я пошла в кладовку. Это было маленькое, забитое хламом пространство, которое Костя обещал превратить в гардеробную еще пять лет назад. Вместо полок там громоздились коробки: старые сапоги, сломанный фен, Настины детские рисунки. И мои краски.

Я опустилась на корточки, задвигая подальше пакет с Костиными рыболовными снастями, которые он в спешке забыл. В самом углу пылился большой деревянный ящик. Мой «арт-саркофаг».

Крышка поддалась со скрипом. В нос ударил густой, почти забытый запах: смесь льняного масла, скипидара и старой сухой пастели. Этот запах когда-то обещал мне выставки и признание, а теперь напоминал о похороненных амбициях.

Я начала перебирать тюбики. Большинство из них давно превратились в камень — «кадмий лимонный», «умбра жженая», «ультрамарин». Восемнадцать лет забвения сделали их бесполезными. Но на самом дне, под стопкой пожелтевшей бумаги для акварели, лежала жестяная банка из-под датского печенья.

Три года назад я втайне отложила туда деньги. Костя тогда купил себе какой-то безумно дорогой эхолот, и мне стало так обидно за свой несбывшийся мольберт, что я начала прятать по пятьсот, по тысяче рублей с каждой премии. А потом… потом привыкла обходиться без мечты.

Банка открылась тяжело. Внутри, среди россыпи старых пуговиц и сухих ягод шиповника, лежали пять мятых пятитысячных купюр.

Пять тысяч. Двадцать пять в сумме.

Я прижала эти бумажки к груди и зажмурилась. Слезы, которые я запретила себе лить после вчерашнего погрома в подъезде, предательски защипали глаза. Моё хобби, над которым Костя всегда подшучивал («Ну что, Пикассо, опять свои мазюкалки достала?»), спустя годы молчания протянуло мне руку помощи. Эти деньги были пахнущими скипидаром билетами в выживание.

***

— Мы продадим приставку, — сказала я Насте через час. Мы стояли посреди гостиной, и я чувствовала себя судебным приставом в собственном доме.

— Папа её обожает, — Настя посмотрела на черную глянцевую коробку под телевизором. — Он за неё полгода кредит платил.

— Тем лучше. Раз она «его», значит, она пойдет в счет его долга за наши нервы.

Я сфотографировала PlayStation 5. Руки слегка подрагивали, когда я выставляла цену на «Авито». Костя купил её себе на прошлый Новый год, пока я радовалась новому миксеру. Еще в список «ликвидации» отправился старый телевизор из спальни и комплект зимней резины, который занимал половину балкона.

— Резина дорогая, — Настя присела на подоконник, наблюдая, как я описываю протектор «Нокиан». — Папа за неё горой стоял.

— Теперь за неё будет стоять наше молоко и твой английский, — отрезала я.

Процесс инвентаризации был похож на вскрытие. Я находила его вещи везде: забытая зарядка, абонемент в спортзал, куда он сходил два раза, пачка дорогих сигарет в ящике с инструментами. Квартира постепенно очищалась от его присутствия, но вместе с его вещами уходила и иллюзия безопасности.

В спальне я наткнулась на пакет из «Черной орхидеи».

Я вытащила его из недр шкафа. Тончайшее черное кружево, шелк, изящные застежки. Четыре тысячи восемьсот рублей. Символ моей глупости, купленный в Главе 3, чтобы соответствовать золотому колье Музы.

Я разложила комплект на кровати. Он смотрелся здесь чужеродно, как экзотическая бабочка на разделочной доске. Еще вчера я думала, что надену его, и всё станет как прежде. Сегодня я видела в этих кружевах только потраченные деньги, на которые можно было купить десять килограммов мяса.

— Ты его наденешь? — Настя заглянула в спальню.

— Нет, Насть. Это для тех, кто верит в сказки. А я теперь — реалист.

Я аккуратно сложила белье обратно в пакет. Бирки были на месте. Продам в полцены в группе района. Муза во мне окончательно сдохла, уступив место калькулятору.

***

Визит в ломбард «Золотой Стандарт» стал моим личным дном.

Я стояла в очереди за мужчиной, от которого разило перегаром и отчаянием. Он пытался сдать старую дрель, громко доказывая приемщику, что она «почти новая». Я смотрела в пол, рассматривая трещины на линолеуме, и чувствовала, как на безымянном пальце правой руки жжет кожу.

Обручальное кольцо.

Восемнадцать лет оно было частью моего тела. Я не снимала его, когда месила тесто, когда купала Настю, когда красила стены в садике. Золотой ободок врос в меня, оставив глубокую вмятину на коже.

— Следующий! — крикнул приемщик за бронированным стеклом.

Я подошла. Узкое окошко пахло дезинфектором и чужими бедами.

— Оценка под залог или продажа? — парень в очках даже не поднял на меня глаз.

— Продажа.

Я начала стаскивать кольцо. Оно шло тяжело, будто сопротивлялось, цепляясь за сустав. Пришлось лизнуть палец. Когда металл наконец сдался и лег на пластиковый лоток, я почувствовала пугающую легкость. Палец стал тонким, беззащитным и… свободным.

Приемщик брызнул на кольцо реактивом, взвесил.

— Пять граммов, пятьсот восемьдесят пятая проба. Гравировка есть?

— «Навсегда вместе», — шепнула я. — Внутри.

Он даже не улыбнулся. Просто кивнул.