Развод: Счастье не по Госту

Глава 10 (Сергей Быстров)

от лица Сергея

Детский сад «Сказка» встретил меня тем самым запахом, который не меняется десятилетиями: смесь разваренной манной каши, хлорки и мокрой шерсти от сохнущих на батареях варежек. Для меня, человека, привыкшего к запахам бетона, свежей штукатурки и дорогого столярного клея, этот мир казался инопланетным.

Я чувствовал себя здесь слишком крупным, слишком шумным и совершенно неуместным в своих тяжелых ботинках на этой линолеумной шахматной доске коридора.

— Сергей Николаевич, ну наконец-то! — Марина Камышова, заведующая, выплыла из кабинета, поправляя очки. — Я уж думала, Паблик мне наврал, что папа придет «всё спасать». Наш ЖЭК только завтраки обещает, а стеллаж в старшей группе того и гляди кого-нибудь придавит.

— Обещал — пришел, — я коротко кивнул, перехватывая удобнее ящик с инструментами. — Павлик вчера весь вечер мозг выносил. Говорит, «мишки падают, им больно».

— Золотой у вас парень, — Марина улыбнулась, но взгляд её остался деловым. — Пойдемте. Это вторая группа по коридору. Там сейчас Алена Дмитриевна, она в курсе.

Я шел за ней, стараясь не задевать плечами развешанные по стенам рисунки — кривые домики, фиолетовые коровы, солнце с пальцами вместо лучей. Весь этот наивный мир держался на честном слове, как и тот стеллаж, который мне предстояло оживить.

В группе стоял контролируемый хаос. Двадцать пять маленьких двигателей внутреннего сгорания работали на полную мощность. Кто-то строил башню, кто-то пытался накормить пластмассового коня невидимым супом.

И в самом центре этого вихря я увидел её.

Она не кричала. Не суетилась. Она просто стояла на коленях перед рыдающим мальчишкой, быстро и ловко завязывая ему шнурок, одновременно удерживая за руку другого сорванца, явно собиравшегося штурмовать подоконник.

Я замер в дверях. На вид ей было около сорока. Усталость на её лице не была временной — она залегла глубокими тенями под глазами, прописалась в тонкой складке между бровей. Волосы собраны в тугой, скучный хвост, старый серый кардиган… Но была в ней какая-то пугающая прямизна. Словно внутри этой женщины был вживлен стальной стержень, который не давал ей рассыпаться прямо сейчас, в этом шуме и запахе каши.

— Алена Дмитриевна, вот наш спаситель, — громко объявила Марина.

Женщина подняла голову. Взгляд серых глаз был трезвым, холодным и… выгоревшим. Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале каждое утро первые два года после того, как похоронил жену. Это взгляд человека, который уже всё про себя понял и просто выполняет программу выживания.

Мой взгляд непроизвольно соскользнул на её правую руку. Кольца не было. Но на безымянном пальце отчетливо белела ровная полоска кожи — более светлая, чем остальная кисть. След от обручального кольца, которое носили очень долго, а сняли совсем недавно. Кожа там еще не успела огрубеть, она выглядела беззащитной.

— Здравствуйте, — голос у неё был негромкий, но отчетливый. — Павлик говорил, что вы мастер. Стеллаж в углу, он совсем отошел от стены.

Я прошел мимо, кивнув. Поставил ящик. Стеллаж был старый, советский еще, из тех, что делали на века, но которые пасуют перед кривыми руками установщиков. Он накренился вперед, угрожающе нависая над коробками с игрушками.

— Тут дюбели выскочили. Стена — труха, кирпич пустой, — я постучал по перегородке. — Нужно пересверливать и сажать на химический анкер.

— Сделайте, пожалуйста, чтобы было надежно, — она подошла ближе, удерживая детей на дистанции одним только жестом. — Не хотелось бы, чтобы на тихом часе случилась беда.

Я достал перфоратор. Звук удара о стену на мгновение заставил детей притихнуть, а Алену — вздрогнуть. Она тут же взяла себя в руки, но я заметил, как побелели её костяшки, когда она вцепилась в край стола.

— Подержите здесь, — попросил я, когда пришло время выравнивать полку. — У меня только две руки, а уровень выставить надо.

Она подошла молча. Встала рядом, подставив плечо под тяжелый край из ДСП. От неё пахло не духами, а чем-то детским — гуашью, ванилью и… ледяным спокойствием. Мы работали в паре минут десять. Она не задавала глупых вопросов, не лезла под руку. Она просто была там, где нужно: прижать, придержать, подать сверло.

В какой-то момент я заметил её руки крупным планом. Сухая, покрасневшая кожа, мелкие царапины. И следы краски — на большом пальце было пятно ярко-синего кобальта. Не детская гуашь, нет. Профессиональный пигмент, который въедается намертво.

Я закончил вкручивать последний саморез. Попробовал стеллаж на излом — мертво.

— Готово. Будет стоять, пока этот садик не снесут.

— Спасибо, Сергей Николаевич. — Она начала собирать рассыпавшиеся карандаши со стола.

Я потянулся за своим карандашом, который укатился к краю её рабочего стола, и случайно задел стопку бумаг. Верхняя тетрадь — методический журнал воспитателя — съехала и раскрылась.

Я хотел просто поправить, но взгляд зацепился за рисунок на полях.

Там не было цветочков или сердечек. Там был проект. Тонкая, профессиональная роспись стены, интегрированная в пространство с арками и сложным освещением. Идеальная перспектива, выверенные пропорции. Рядом — расчет площади и пометки: «Здесь лучше пойдет венецианка с воском», «Тут — лессировка через спонж».

Я замер. В моей фирме по отделке работали пять маляров-декораторов. Они стоили дорого, но рисовали как боты — по шаблону. А здесь, на полях зачуханного журнала воспитателя, был уровень, который я видел только в дорогих архитектурных бюро.

— Это вы? — я указал на рисунок.

Алена Дмитриевна быстро, почти испуганно захлопнула журнал. Её щеки на мгновение порозовели, но она тут же снова стала «ледяной леди».

— Это просто… черновики. Мы с детьми завтра будем рисовать лес, я набрасывала эскиз.

— Лес? — я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — С лессировкой и венецианской штукатуркой? Алена Дмитриевна, я пятнадцать лет в стройке. Я знаю руку профи, когда вижу её. Вы где учились?