Развод: Счастье не по Госту

Глава 12

Шум в старшей группе «Сказки» к одиннадцати часам утра обычно достигал той критической отметки, когда воздух начинает вибрировать, а в висках поселяется тупая, ритмичная боль. Двадцать пять маленьких человек — это двадцать пять неисчерпаемых источников хаоса. Сегодня этот хаос казался мне особенно невыносимым.

Я стояла у окна, наблюдая, как на детской площадке ветер гоняет пожухлую листву. В кармане халата, прямо у бедра, я чувствовала жесткий край сложенного вчетверо листа. Судебная повестка. Девяносто восемь тысяч долга за микрозайм, который я не брала, но под которым стояла копия моей подписи. Эта бумажка жгла кожу сквозь ткань, напоминая, что через неделю моя жизнь может официально превратиться в пепел.

— Алена Дмитриевна, а Павлик опять пластилин в ухо засунул! — звонкий крик Алисы вырвал меня из оцепенения.

Я вздохнула, натягивая на лицо привычную маску спокойствия. Мои руки двигались на автопилоте: достать, промыть, успокоить, пригрозить пальцем. Я была тенью. Функцией. Женщиной, которая умеет выживать на триста рублей в день, но не знает, как прожить следующий час, не разрыдавшись от бессилия.

— Ланькова, зайди ко мне. Сейчас же, — в дверях группы появилась Марина Камышова. Её голос, обычно бархатный, сейчас звенел сталью.

Я передала детей нянечке и пошла за заведующей. Мы миновали длинный коридор, пахнущий свежевымытым линолеумом, и вышли к переходу в новый корпус. Эту пристройку сдали всего месяц назад — светлое, пахнущее бетоном и новой шпаклевкой здание, которое еще не успело обрасти детскими криками и запахом каши.

Марина толкнула тяжелую дверь в холл второго этажа.

Здесь было пусто. Огромная стена напротив панорамного окна сияла девственной белизной. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака, падал на гладкую поверхность, подчеркивая её безупречную пустоту.

— Смотри, — Марина обвела рукой пространство. — Департамент выделил деньги на «эстетическое оформление». Копейки, Алена. Смешные деньги для любой дизайн-студии, но вполне приличные для… частного лица.

Я молчала, глядя на белизну. В голове предательски застучало.

— Стены мертвые, — продолжала Марина, поправляя очки. — Строители сдали коробку, а я не хочу, чтобы дети здесь видели этот кафельный холод. Мне нужен лес. Или море. Или что угодно, в чем есть жизнь.

Она повернулась ко мне, и её взгляд стал непривычно мягким.

— Я видела твой журнал, Алена. И Быстров… тот мужчина, что чинил полку… он тоже кое-что заметил. У тебя руки мастера, который зарыл свой талант в грядку с капустой. Хватит. Либо ты сейчас берешься за кисти, либо я найду какого-нибудь студента-недоучку, который изгадит это пространство дешевым граффити.

— Марин, я не могу… — мой голос сорвался. — Суд через неделю. Костя… он всё забрал. У меня в голове только цифры и проценты.

Марина подошла вплотную и вложила мне в руку конверт.

— Здесь семь тысяч. Это аванс. Мои личные деньги, я потом спишу их через бухгалтерию как материалы. Купи нормальный акрил. Не тот мел, которым дети на асфальте рисуют, а настоящий, укрывистый. И начни. Не ради меня. Ради себя. Закрась эту пустоту в своей жизни, пока она не поглотила тебя целиком.

Я сжала конверт. Пальцы почувствовали плотность купюр. Семь тысяч. Это еда на две недели. Это возможность не дрожать у кассы, когда Настя просит йогурт.

— С чего мне начать? — прошептала я, чувствуя, как в горле встает ком.

— С первого мазка, Алена Дмитриевна. Иди. Ключи от корпуса на вахте. Вечером здесь никого нет. Рисуй хоть до утра.

***

Магазин для художников встретил меня запахом, который я не вдыхала восемнадцать лет. Это был запах свободы.

Я шла между стеллажей, и мои пальцы сами тянулись к тюбикам. «Кобальт синий», «Сиена жженая», «Золотистая охра». Я выбирала краску так, как изголодавшийся человек выбирает еду. Я не смотрела на бренды, я смотрела на пигмент. Мне нужен был акрил, который ложится как масло — густой, жирный, способный перекрыть серую безнадегу будней.

Вечером, когда садик опустел, я вернулась в новый корпус.

В холле было тихо. Только далекий шум машин доносился с улицы. Я расставила банки на полу, достала свои старые кисти, которые чудом уцелели в кладовке. Широкий флейц, тонкий колонок для деталей.

Я подошла к стене. Она казалась мне огромным белым полотном моей собственной немой боли.

Первый мазок был самым трудным. Я обмакнула кисть в глубокий, почти черный изумрудный цвет. Рука дрожала. «Ты — моль», — прозвучал в голове голос Кости. «Ты пахнешь хлоркой».

Я ударила кистью по стене. Резко, размашисто.

По белизне поползла сочная, живая полоса.

Запах акрила ударил в голову, как крепкое вино. Он не был похож на едкую вонь масляной краски, он пах чистотой и возможностью всё исправить. Это был запах новой кожи, которая нарастает на месте ожога.

Я начала рисовать лес. Но не тот примитивный лес с треугольными елками из детских книжек. Это был мой лес. Странный, переплетенный, в стиле модерн, где стволы деревьев изгибались, как женские тела, а листья напоминали россыпь драгоценных камней. Тот самый эскиз, который я когда-то прятала в методичках.

Я забыла о времени.

Я забыла о том, что у меня болит спина. Забыла, что в холодильнике пусто, а муж спит с другой женщиной в машине, за которую мне платить. С каждым мазком я вычеркивала Костю из своей памяти. Изумрудный — за его ложь. Золотистый — за его жадность. Глубокий индиго — за его предательство.

Я стояла на стремянке, и мои движения становились всё более уверенными. Я чувствовала, как акрил ложится на стену, как он впитывается в штукатурку, становясь с ней единым целым. Мои руки, сухие и покрасневшие от садиковского мыла, теперь были покрыты разноцветными пятнами. И это были самые красивые пятна в моей жизни.

В холле сгустились сумерки. Я включила прожекторы, которые оставили строители. В их резком свете мой лес ожил. Он дышал. Он тянул ко мне свои ветви.