Развод: Счастье не по Госту

Глава 16

Последний мазок матового лака лег на стену почти бесшумно. Я отстранилась, чувствуя, как затекла шея, и спрыгнула с верхней ступеньки стремянки. В пустом холле нового корпуса стояла та особенная, хрустальная тишина, которая бывает только в пять утра, когда город еще не успел задохнуться в выхлопных газах и суете.

Мой «Лес» ожил. Золотистые прожилки на листьях мерцали в свете первых лучей, пробивающихся сквозь панорамное окно. Изумрудные стволы изгибались, уходя в бесконечность белой стены. Это было не просто оформление детского сада. Это была моя исповедь, застывшая в акриле.

— Ну, Ланькова… — голос Марины Камышовой заставил меня вздрогнуть.

Заведующая стояла в дверях, кутаясь в теплую шаль. Она долго молчала, переводя взгляд с росписи на меня. Я стояла перед ней — в испачканных краской джинсах, с растрепанным «хвостиком» и серыми кругами под глазами.

— Знаешь, Алена, — она подошла ближе, коснувшись пальцем края нарисованной ветки. — Я ведь думала, ты просто стены освежишь. А ты… ты здесь портал открыла. В другое измерение. Где нет ЖЭКов, долгов и предательства.

Марина повернулась и протянула мне плотный конверт.

— Здесь остаток гонорара. И еще премия от меня лично. Не спорь. Это не благотворительность, это рыночная стоимость шедевра. Я вчера звонила знакомому галеристу, показала фото. Он сказал, что я тебя ограбила, заплатив такие копейки.

Я взяла конверт. Он был тяжелым. Вкупе с предоплатой за шелковый платок, которая вчера упала мне на карту, в моих руках сейчас была сумма, превышающая три моих обычных зарплаты. Мои первые настоящие деньги. Деньги, пахнущие не хлоркой, а свободой.

— Лети, Алена, — Марина мягко коснулась моего плеча. — В этом корпусе тебе больше нечего красить. Твой масштаб — не детские спальни. Твой масштаб — весь мир.

***

Я шла по улице, чувствуя, как конверт в сумке дает мне новую точку опоры. Девяносто восемь тысяч долга по повестке всё еще висели над головой, но теперь это был не приговор, а просто задача, которую нужно решить.

Салон красоты «Орион» находился в центре. Сюда Настя записывала меня еще неделю назад, когда я отмахивалась и говорила, что мне «не до того».

Внутри пахло дорогим шампунем, свежесваренным зерновым кофе и чем-то неуловимо женским, изысканным. Я посмотрела на свое отражение в огромном, от пола до потолка, зеркале. Серое пальто, блеклые волосы, стянутые резинкой за тридцать рублей. Старая Алена. Жена сантехника, привыкшая экономить на каждой чашке чая.

— Мы будем делать что-то конкретное или доверитесь мне? — Мастер, стильный парень с татуировками на руках, вопросительно приподнял бровь.

Я посмотрела на свой «хвост». Восемнадцать лет я носила его, потому что Косте так было удобно. «Длинные волосы — это женственно, Ален», — говорил он, пока я тратила часы на их мытье и сушку дешевым феном. На самом деле это был мой поводок. Мой кокон.

— Режьте, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Всё. Сделайте мне каре. Короткое, резкое. Чтобы я чувствовала воздух кожей.

Мастер улыбнулся — понимающе, по-мужски.

Ножницы щелкнули у самого уха. Это был звук распадающейся цепи. Я смотрела, как мои волосы падают на пол — серыми, безжизненными прядями. Вместе с ними уходили восемнадцать лет терпения. Уходили завтраки из трех блюд, за которые меня только критиковали. Уходило ожидание на пороге человека, который меня не ценил. Уходило всё то, что заставляло меня сжиматься до размеров «придатка к плите».

Когда он закончил и повернул кресло к зеркалу, я не узнала себя.

На меня смотрела женщина с открытым лицом и лебединой шеей. Каре — дерзкое, асимметричное — подчеркнуло скулы, которые раньше прятались за обвисшими прядями. В глазах появился блеск, которого не было с выпускного в институте.

— Теперь штрих, — мастер протянул мне тестер помады.

Я никогда не красила губы ярко. «Зачем тебе это, Ален? Привлечь кого-то хочешь? Ты же мать, воспитатель», — зудел в памяти голос Кости.

Я взяла помаду. Насыщенный, вызывающе алый цвет. «Russian Red». Я нанесла его одним уверенным движением.

В зеркале больше не было воспиталки. Там была Алена Ланькова. Мастер. Женщина, которая готова к войне и к любви.

***

Дома Настя встретила меня в прихожей. Она замерла с телефоном в руке, и аппарат едва не выскользнул из её пальцев.

— Мама… — прошептала она, и её глаза начали наполняться слезами. — О боже, мама! Ты… ты настоящая.

Она бросилась мне на шею. Мы стояли в коридоре, и я чувствовала, как её маленькие ладони гладят мои новые, короткие волосы.

— Ты такая красивая, — Настя отстранилась, рассматривая меня. — Костя бы сейчас просто лопнул от злости. Он же всегда хотел, чтобы ты была его тенью. А ты — свет. Ты просто сияешь!

Я прошла на кухню. Мой взгляд упал на вешалку, где висел мой старый халат. Тот самый, в цветочек, с неотстирываемым пятном от детской каши на подоле. Моя униформа смирения.

Я подошла, сняла его с крючка и, не раздумывая, запихала в мусорное ведро. Прямо поверх огрызков тех самых сто одной розы, которые Костя отправил «Музе».

— Больше никакого халата, Насть, — я повернулась к дочери. — Начинай искать мне мастерскую. Маленькую, недорогую, но свою. Мне нужно место, где я смогу красить шелк.

Я зашла в комнату и открыла шкаф. Достала белую рубашку — простую, мужского кроя, и новые джинсы, которые купила по дороге из салона. Я надела их, застегнула пуговицы, чувствуя, как одежда подчеркивает мою новую стать.

Красная помада, белая рубашка, короткие волосы.

Я взяла свой кейс с красками. Тот самый, старый, но теперь он казался мне весомым, как чемоданчик с ядерной кнопкой.

***

Объект Сергея Быстрова находился в элитном жилом комплексе «Аврора». Огромные башни из стекла и стали возвышались над городом, отражая серое небо.

Я подъехала на такси. Вышла, крепко сжимая ручку кейса. У входа меня встретил шум большой стройки: визг болгарок, гул перфораторов, крики рабочих. В воздухе стоял запах цементной пыли и свежего бетона.