Развод: Счастье не по Госту

Глава 26 (Костя)

от лица Кости

Ржавчина на старых трубах в каптерке ЖЭКа имела свой особенный, въедливый запах — смесь сырого подвала, металлической окалины и безнадеги. Я сидел на краю узкой раскладушки, которая при каждом моем движении испускала такой тоскливый скрип, будто оплакивала мою безвременно почившую «королевскую» жизнь.

В углу, на перевернутом ящике из-под инструментов, стояла электрическая плитка с заляпанным жиром диском. На ней в алюминиевой кружке остывали остатки дешевой лапши — мой «праздничный» завтрак субботнего утра. Я посмотрел на свои руки. Мазут под ногтями не брало ни хозяйственное мыло, ни порошок. Казалось, эта грязь впиталась в саму структуру моей кожи, клеймя меня званием, от которого я так отчаянно бежал последние полтора года.

Сантехник. Костя Ланьков. Не «инженер по коммуникациям», не «ведущий подрядчик», а просто мужик в синей робе, чей удел — чужое дерьмо и ржавые вентили.

— Ничего, — прохрипел я в пустоту, хватаясь за обломок ножовочного полотна.

Я начал методично вычищать грязь из-под ногтей острой сталью. Боль была тупой, но она помогала сосредоточиться. Мой план, отправленный вчера Алене, был безупречен. Я прокручивал его в голове снова и снова, как заезженную пластинку.

«Алена добрая, — убеждал я себя, глядя в осколок зеркала, прислоненный к стопке радиаторов. — Она мягкая, как не пропеченное тесто. Ткни пальцем — останется ямка. Восемнадцать лет я был её солнцем, её богом, её смыслом. Да, я оступился. Но Камилла… Камилла была наваждением. Хищницей. Она меня просто использовала! Я так ей и скажу. Женщины любят, когда мужчина признает, что он — жертва другой женщины. Это пробуждает в них инстинкт спасателя».

Я представлял, как войду в квартиру. Там будет пахнуть домом. Уютом. Котлетами. Алена будет в своем привычном халате, с глазами, полными невыплаканных слез. Она поплачет, я обниму её своими «натруженными» руками… Она увидит, как я исхудал на казенных харчах, как у меня осунулось лицо. И она не сможет меня выгнать. Мы же семья. Настя — наш ребенок. Я нажму на все рычаги сразу.

А её новые деньги? Ну что ж, это будет приятным бонусом. Раз она так лихо начала малевать свои тряпки, значит, у нас скоро будут средства, чтобы закрыть этот чертов долг перед «Вектором». Я снова стану на ноги, куплю машину, может, даже не подержанную BMW, а что-то поновее…

Я встал и начал бриться. Одноразовая бритва, тупая и дешевая, нещадно драла щетину. На подбородке выступили капельки крови. Я прижег их одеколоном «Саша», который нашел в тумбочке у напарника. Резкий, спиртовой запах ударил в нос. Не «Диор», конечно, но для роли «блудного мужа, осознавшего ошибки», пойдет даже лучше.

***

На рынок у метро я пришел к полудню. В кармане жгли последние пятьсот рублей — всё, что осталось от вчерашней «аварийки».

У входа стояла бабка в поношенном пуховике, торгующая остатками цветочного великолепия. Среди пышных астр и хризантем я заметил их. Три розы. Темно-бордовые, с подсохшими краями лепестков и поникшими головами. Они выглядели так же побито, как и моя репутация.

— Почем розы, мать? — спросил я, стараясь придать голосу солидности.

— По двести за штуку, милок. Свежие, утренние! — зашамкала старуха.

— Да какие утренние? Вон, головы висят, — я включил привычный режим торга. — Триста за три. Больше не дам, они у тебя к вечеру всё равно осыплются.

Бабка долго ворчала, крестилась и в итоге завернула мне этот гербарий в прозрачный целлофан, перевязав засаленной ленточкой. Я взял букет, чувствуя укол совести, который тут же подавил. «Алёна любит скромность, — нашептывал внутренний голос. — Огромный букет её бы напугал, она бы подумала, что я опять сорю деньгами. А эти… эти выглядят искренне. Мол, купил на последние, от сердца оторвал».

Проходя мимо газетного киоска, я случайно зацепился взглядом за обложку местной бесплатной газеты. «Успех нашей землячки: от воспитателя до иконы стиля».

На фото была она. Моя Алена. В белом костюме, с этой своей новой стрижкой, которая делала её похожей на какую-то французскую актрису. Она улыбалась. Рядом с фото была колонка с ценами на её работы.

У меня в глазах потемнело. Сорок тысяч за платок? Семьдесят за шторы?

— Вот же сука… — вырвалось у меня.

Жажда наживы, чистая и острая, как бритва, перекрыла все остатки жалости. Она гребет деньги лопатой, пока я сплю на трубах! Да она мне по гроб жизни обязана за то, что я её в этом садике держал, пока сам «вставал на ноги»! План покаяния в моей голове мгновенно дополнился пунктом о «справедливом распределении её доходов».

***

К нашему району я подошел, когда уже начали сгущаться сумерки. Октябрьский ветер гонял по двору обрывки упаковки и сухие листья. Я шел пешком — на автобус не осталось даже на проезд. Ноги ныли, спина гудела, но близость цели придавала сил.

Я зашел во двор. Всё здесь казалось мне моим. И эта песочница, и эта лавочка, и этот подъезд с облупившейся козырьком. Я — хозяин. Я возвращаюсь на свою территорию.

Я остановился у края детской площадки и посмотрел вверх. Четвертый этаж. Окна нашей квартиры.

В окнах горел теплый, манящий свет. За полупрозрачным тюлем, который я когда-то сам вешал (и трижды проклял карниз), двигались тени.

Я присмотрелся, и моё сердце на секунду пропустило удар.

Алёна стояла спиной к окну. На ней была не домашняя кофта, а что-то светлое, элегантное. Она держала в руке бокал — бокал! Мы в этом доме вино пили только по праздникам и только из кружек, если бокалы бились. Но главное было не это.

За её спиной стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, в темно-синем джемпере. Я узнал его мгновенно. Сергей Быстров. Тот самый «бизон» из «Кедрового берега», тот самый тип на внедорожнике, который выставил меня посмешищем у садика.

Он подошел к ней совсем близко. Положил руки ей на плечи. Алёна не вздрогнула. Она не отстранилась. Она медленно повернула к нему голову и… рассмеялась. Искренне, откинув голову назад, так, что свет люстры подчеркнул линию её обнаженной шеи.