Развод. Счастье там, где не ждешь

Пролог

Елизавета

Город спит. Москва в два часа ночи — это совсем другой город. Без пробок, без суеты, без бесконечных лиц. Только огни витрин, редкие такси и мокрый асфальт после дождя.

Я лечу по пустым улицам, превышая скорость. Мне плевать на камеры. Мне плевать на штрафы. Мне плевать на всё.

В голове — карусель. Обрывки мыслей, воспоминаний, картинок. Вот она подает мне кофе. Вот они вместе выходят из кабинета — он чуть задержался, она поправляет прическу. Я не придала значения. Сколько раз я не придавала значения?

Сколько раз он говорил, что задерживается на работе? Сколько раз приезжал поздно, пахнущий чужими духами? Я думала — деловая встреча. Парфюм коллег. Всё нормально.

Ничего не нормально.

Семь лет. Семь лет я строила иллюзию. Семь лет я верила, что у нас семья. Что он меня любит. Что ребенок — это вопрос времени.

А он трахал ее. У меня под носом. Пока я работала, чтобы он мог ничего не делать.

Скорость растет. Сто. Сто двадцать. Сто пятьдесят.

«Мерседес» слушается идеально — шины шелестят по мокрому асфальту, двигатель поет ровно. Я люблю эту машину. Она никогда не подводила. В отличие от мужа.

Загородное шоссе пустое. Только редкие фуры тянутся в сторону области, да дальнобойщики курят на обочинах. Фары выхватывают из темноты дорожные знаки, деревья, столбы.

До дома осталось двадцать километров. Двадцать минут езды. Или пятнадцать, если прибавить газу.

Я жму на педаль. Сто семьдесят.

Внутри меня — пустота. Такая огромная, что в ней может утонуть весь мир. Я не чувствую страха. Не чувствую злости. Только холод. Ледяной, пронизывающий, как в проруби.

Ребенок. У меня будет ребенок. И у этого ребенка не будет отца. Потому что я вышвырну Кирилла. Заберу всё. Оставлю без копейки. Он будет ползать на коленях, но я не прощу.

Никогда.

Сто девяносто.

Рука на животе. Крошечная жизнь. Пять сантиметров, два грамма, сердце размером с маковое зернышко. Я уже люблю его. Безумно, отчаянно, как любят единственное, что осталось в этом мире.

— Держись, малыш, — шепчу я. — Мама рядом.

Дорога идет под уклон. Я вхожу в поворот — левый, пологий, знакомый до боли. Мы часто ездили здесь с Кириллом по выходным. Я за рулем, он рядом. Он всегда говорил: «Сбавь скорость, ты меня пугаешь». А я смеялась и жала на газ.

Сейчас он не рядом. Сейчас он в нашем доме. С этой сукой.

Представляю их. В постели, которую мы выбирали вместе. На простынях, которые я купила в Италии. При свечах, которые я зажигала на дни рождения.

Меня тошнит. Буквально. Я останавливаю машину на обочине, открываю дверь, меня выворачивает наизнанку. Стою на коленях в придорожной пыли, дрожу всем телом.

Ничего не вышло. Я не ела почти весь день. Только желчь, горькая и едкая.

Вытираю рот тыльной стороной ладони. Смотрю на дорогу. Впереди — еще один поворот. Более крутой. За ним — наш поселок. Еще десять минут.

Сажусь обратно. Завожу двигатель.

Выезжаю.

Поворот приближается. Я вхожу в него на скорости. Слишком быстро. На мокрой дороге. Я это понимаю, но поздно.

Машину заносит. Руль вырывается из рук. Я пытаюсь выровнять, но колеса не слушаются. «Мерседес» скользит юзом, как коньки по льду, и летит на встречную полосу.

В этот момент я вижу свет. Яркий, белый, слепящий. Фары фуры. Она вылетает из-за поворота прямо на меня.

Времени нет. Ни секунды. Только этот свет, заполняющий всё вокруг. И звук — долгий, низкий гудок клаксона, похожий на крик раненого зверя.

Я кручу руль. В сторону. В кювет. Но поздно.

Удар.

Мир взрывается.

Звук — нечеловеческий, металлический, хрустящий. Стекло разлетается мириадами осколков. Подушка безопасности бьет в лицо, ломает нос. Я чувствую, как ребра трещат, как нога застревает под педалью.

Машина кувыркается. Один раз. Два. Три. Я теряю счет.

Потом — тишина.

Я лежу на боку. Всё тело болит. Но самая страшная боль — внизу живота. Острая, режущая, как будто меня разрезают пополам.

Я опускаю взгляд. Мои джинсы темнеют. Кровь. Много крови. Она растекается по ткани, капает на разбитое стекло, смешивается с бензином и грязью.

— Нет, — шепчу я. — Нет, только не это.

Трогаю живот. Рука становится красной.

— Малыш, — зову я. — Держись.

Он не отвечает. Но я чувствую — он еще здесь. Еще борется.

Где-то далеко воет сирена. Кто-то кричит. Я слышу шаги, голоса.

— Женщина! Вы меня слышите?

Я открываю глаза. Надо мной склоняется мужчина в светоотражающем жилете. Дальнобойщик. Тот самый, в которого я чуть не влетела.

— Вы живы! — его голос дрожит. — Сейчас скорая приедет, держитесь!

— Ребенок, — шепчу я. — Я беременна.

Он бледнеет. Я вижу это даже в темноте.

— Держитесь, — повторяет он. — Пожалуйста, держитесь.

Сирена приближается. Красные маячки мелькают в темноте. Потом надо мной вырастают фигуры в белых халатах. Врачи. Много врачей.

— Давление семьдесят на сорок, — слышу я чей-то голос. — Пульс нитевидный. Кровопотеря большая.

— Живот! — другой голос, женский. — Беременна! Срок маленький, но…

— Носилки! Быстро!

Меня поднимают. Боль такая, что я кричу. Впервые в жизни кричу от боли. Я никогда не кричала. Даже когда ломала руку в детстве, даже когда лежала в больнице с аппендицитом. А сейчас кричу.

— Потерпите, — говорит врач. Женщина. Ее глаза — карие, добрые — смотрят на меня с ужасом. — Мы сделаем всё возможное.

— Спасите ребенка, — прошу я. — Пожалуйста. Я семь лет ждала. Спасите.

Она не отвечает. Только сжимает мою руку.

Меня загружают в скорую. Дверь захлопывается. Сирена воет — теперь внутри, рядом, в ушах.

Я смотрю в потолок. Белый, с лампой дневного света. И думаю о пинетках. Маленьких, белых, с медвежатами. Они остались в шкафу.

В голове темнеет. Сознание уплывает, как корабль в туман. Я пытаюсь держаться, но сил нет.