Развод. Сердце без наркоза.

Глава 1

Монитор пищал так, будто хотел пробить мне висок изнутри.

— Давление? — коротко спросила я, не поднимая головы.

— Девяносто на сорок, — отозвалась медсестра. — Норадреналин пошёл, сатурация поднимается.

— Ещё два куба. И газовый контроль через десять минут.

Я стояла у койки уже шестой час подряд и чувствовала только две вещи: холод под халатом и злость, которая всегда приходила под утро, когда организм вспоминал, что он вообще-то живой. Пациент после тяжёлой операции дышал рвано, неохотно, как человек, которого силой вернули туда, где ему совсем не рады.

— Ева Андреевна, — шёпотом позвала ординатор, — вы бы хоть кофе выпили.

— Когда он решит не умирать, тогда и выпью.

Девочка нервно кивнула и исчезла за дверью. Правильно. В реанимации лучше не спорить с заведующей, особенно в семь утра после ночи без сна.

Я поправила маску на пациенте, скользнула взглядом по экрану и только тогда позволила себе выдохнуть. Пульс выровнялся. Давление, хоть и неохотно, полезло вверх. Значит, вытащим.

Всегда вытаскивала.

Иногда мне казалось, что это единственное, что я умею по-настоящему: возвращать к жизни тех, кого уже почти списали.

В ординаторской пахло пережжённым кофе и хлоркой. Старый холодильник гудел так, будто работал на обиде. Я сдёрнула шапочку, провела пальцами по волосам и, не глядя, нажала кнопку на кофемашине.

Телефон завибрировал на столе.

Олег.

Я посмотрела на экран секунды три, не больше. Потом сбросила вызов.

Через мгновение прилетело сообщение.

Ты где?

Я хмыкнула. Смешной вопрос. Последние двенадцать лет он почти никогда не спрашивал, где я. Потому что и так знал: если меня нет дома, значит, я на работе. А если я не отвечаю — значит, кого-то спасаю, и мне не до него.

Я уже собиралась убрать телефон в карман, когда пришло второе сообщение.

Надо поговорить.

Вот теперь стало интересно.

За столько лет брака мой муж, звёздный кардиохирург Олег Ланский, никогда не писал мне надо поговорить без причины. Обычно он либо отдавал указания, либо бросал короткое задержусь, будто сообщал не жене, а личному водителю.

Я поднесла стаканчик с кофе к губам. Глоток был горьким, обжигающим, отвратительным.

— Ева Андреевна?

На пороге стояла старшая медсестра Нина Сергеевна, женщина с лицом, на котором, кажется, никогда не задерживалось ничего лишнего — ни жалость, ни паника, ни сплетни.

— Что ещё?

— Из кардио вас искали.

— Кто?

— Пациент

Я устало прикрыла глаза.

Конечно. Потому что если в клинике есть хоть один человек, которому после ночного дежурства не дают спокойно сдохнуть над кофе, то это я.

— Иду.

Я сунула телефон в карман халата и вышла в коридор. Утро в частной клинике было всегда одинаковым: безупречно чистые полы, запах антисептика, стекло, свет, тишина, в которой прятались деньги. Здесь всё должно было выглядеть дорого, даже страдания.

Мимо меня прокатилась каталка с пациентом. На встречу шёл интерн, на бегу застёгивая халат. За стеклянной стеной просыпался холл. Администратор уже улыбалась кому-то с таким лицом, будто продаёт не лечение, а отпуск на побережье.

Мой каблук чётко отбивал шаги по плитке. Я шла быстро. Не потому что спешила.

На повороте к кардиохирургии мне навстречу вылетела Лариса из приёмного отделения и резко отвела глаза.

Странно.

Через десять метров санитарка Ира, обычно болтливая до невозможности, тоже замолчала на полуслове, когда увидела меня.

Я остановилась.

Мир не меняется просто так. Особенно в больнице. Здесь воздух раньше людей доносит беду, и если две сотрудницы подряд внезапно делают вид, что не заметили заведующую реанимацией, значит, где-то уже горит.

Я повернула голову к ординаторской кардиохирургии. Дверь была прикрыта неплотно. Из-за неё тянуло сладковатым женским парфюмом — слишком густым для утренней смены.

И мужским смехом.

Не громким. Низким. Узнаваемым до дрожи.

Олег.

Мне хватило бы и этого, чтобы всё понять. Но судьба, видимо, решила, что сегодня ей хочется не намекать, а бить наверняка.

— Ну что ты как маленькая, — лениво протянул он за дверью. — Я же сказал, она после дежурства никакая. Домой уедет и проспит полдня.

Женский смешок.

Совсем молодой. Звонкий. Чужой.

Кровь ударила мне в виски так резко, что на секунду стало темно.

Можно было развернуться. Можно было уйти. Можно было дождаться объяснений, дать себе отсрочку ещё на час, на день, на неделю. Очень многие женщины так и делают — выбирают сначала не правду, а сладкую ложь. Или что-то показалось.

Ладонь сама толкнула дверь.

Мой муж сидел на краю стола в расстёгнутом хирургическом костюме. Между его коленей стояла Полина Савельева — ординатор второго года, двадцать семь лет, идеальная укладка, идеальные губы. Её блузка была распахнута на две пуговицы ниже допустимого, а ладонь лежала у него на груди так, будто имела на это право.

Олег поднял голову.

Полина обернулась.

Повисла тишина — такая, в которой слышно, как капает вода из плохо закрытого крана.

Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Вообще ничего. Ни ни слёз, ни истерики. В голове складывалось только ледяная ясность с ней иногда спасают пациентов, а иногда — режут людей без наркоза. Мой муж мне изменяет.

Полина первой дёрнулась назад и начала лихорадочно запахивать блузку.

— Ева Андреевна, я...

— Замолчи.

Мой голос прозвучал спокойно. Даже слишком. Настолько, что она действительно замолчала.

Олег медленно сполз со стола и оправил костюм. Даже сейчас красивый. Безупречный. Самоуверенный. Мужчина с обложки журнала. Мужчина, которому доверяли сердца в прямом смысле.