Развод со Снежным драконом

Глава 1. Лёд в браке. часть 2

Ашар поднялся. Внизу колыхнулся зал: кто-то выпрямился, кто-то склонил голову. Он шагнул вперёд, чтобы произнести тост. Я должна была встать рядом, так велит этикет, и он должен был дать мне руку. Это не про нежность – это про знак равного присутствия. Его рука осталась на подлокотнике трона. Пустая, без движения. Я поднялась сама, и встала возле него, как выбеленная тень.

— Сегодня, — сказал он, — зима признала наш союз достаточно прочным, чтобы держать ветер. Пусть восток услышит, что наш лёд не трескается от разговоров. Пусть юг увидит, что наше солнце – отражение, а не источник. Пусть север помнит, что порядок – не отсрочка, а форма движенья. Мы – дом, где холод – не смерть, а закон.

Он говорил, как всегда, безупречно и сухо, и каждая метафора служила политике, а не душе. В самом конце по правилам он должен был произнести: «И королева моя – моё зеркало». Он сказал: «И королеве моей – моя тень». Один артикль. Одна тень. Одна королева, которую обменяли на отсутствие. Люди не ахнули, они даже не заметили. Но я стояла рядом и услышала, как внутри меня что-то хрустнуло. Тихо, почти мило, как ломается тонкий лёд под шагом ребёнка.

— Выпьем, — завершил он.

— Выпьем, — откликнулся зал.

Я взяла кубок. Руки были устойчивы, вино было бледным, как рассвет в снегопад. Я не глотнула ни капли. Удержала. Вместо вина я проглотила собственную горечь, чтобы не расплескать её на публику. Тогда я не знала, что горечь – тоже топливо, просто горит оно медленнее.

— Ваша светлость, — к нам поднялся глава гильдии строителей, смуглый, с широкими ладонями, на которых остались следы извести, несмотря на балы и перчатки. — Разрешите вопрос… Мост через Речную Прорубь. Нам не хватает камня, а зима ранняя.

— Камень будет, — сказал Ашар, — вы получите распоряжение.

— Позвольте, — я наклонилась вперёд, — если вы отправите камень через перевал, его половина уйдёт в трещины. Пусть суда идут нижним ходом, по три в связке, а на перекатах тащат волоком. Мы сэкономим время и потери.

Он повернул ко мне лицо. Не глаза, а лицо, как если бы на мгновение ветер решил взглянуть на ветку.

— Вы специалист по реке? — спросил он ровно.

— Я читала отчёты смотрителей и была на месте, — ответила я. — И если мост сорвёт к весне, на этом берегу останутся без хлеба три деревни.

— Тогда им повезло, что у них есть королева, — сказал он, и улыбнулся, но не мне, а залу. — Она любит дороги.

Смех. Тёплый, безобидный, как будто это был семейный анекдот. И всё же смех прилип, став снежной коркой на моих плечах. Меня любили сравнивать с тем, что любит женщина: дороги, хлеб, детей из отчётов, а значит – не государство. Слова – как иглы: достаточно одной, чтобы ткань пошла стрелкой.

— Благодарю, — сказала я негромко и отступила на полшага. Вежливая капитуляция. Сохранённая сила.

Зал шумел, я слышала музыкантов, которые старались сыграть чуть громче, чем нужно – им, наверное, тоже хотелось спрятаться за звук. Я ловила обрывки лиц, слов, запахов, как ловят облетевшие перья, складывала их в себя, чтобы потом, ночью, рассортировать: что было правдой, а что – очередной вежливой ложью. Я почувствовала, как нащупываю ногтем крошечную щербинку на подлокотнике тронного кресла. Я знала её давно. Её оставил, говорят, ещё дед Ашара, когда сжимал кулак при известии о бунте. Лёд помнит руки.

— Ваша королева опять молчит, — сказал кто-то слева, не мне, а миру.

— Это потому, что ей нечего сказать, — ответили справа. — Или потому, что её слова всё равно пойдут снегом по камню.

И тогда я впервые за вечер позволила себе внутренний голос вслух, не громко, но достаточно, чтобы он отразился в хрустале. Я повернулась к ближайшей женщине, той, что с жемчужными булавками, и спросила:

— Скажите, леди, вы любите, когда вас видят?

Она растерялась на миг, но потом собралась:

— Это приятнее, чем когда не видят.

— Тогда скажите им, — я улыбнулась ей так, чтобы она почувствовала себя моей союзницей хотя бы на один вдох, — что иногда молчание – самая видимая речь. И что я сегодня сказала достаточно.

Она кивнула. Кто-то услышал. Кто-то нет. Но я сказала это не им, а себе. Это был узкий деревянный мостик над чёрной водой, по которому мне предстояло пройти к ночи, чтобы не сорваться в пустоту.

Оркестр сменил тональность. Я увидела, как на балкон зашёл ветер – это был всего лишь слуга, распахнувший окно, чтобы выпустить перегретый залившийся пар. Но мне бросилось в глаза, что за окном мягко и тихо падал снег. Он падал так, как падают фразы, которые никто не хочет слушать: спокойно, не требуя внимания, но меняя мир послойно.

Ашар сел. Я тоже села. И это «села» было как тяжёлый камень в колодец – без всплеска, но с эхом, которое долетело до меня через секунду: «Ты – предмет интерьера. Ты – тишина». Я сжала пальцы в кружеве, чтобы не дрожать, и вдруг, совершенно нелепо, не к месту, вспомнила, как девочкой в деревне я ловила снег языком. Тогда мне казалось, что небо шлёт мне письма, и если поймать их достаточно много, я пойму, что оно хочет сказать. Теперь я сидела под потолком из хрусталя, и письма мне не писали. И всё же я держала спину прямо и повторяла про себя: «Я не вещь. Я не вещь. Я не вещь».