Развод со Снежным драконом

Глава 4. Первая трещина. Бал.

Я никогда не любила зеркала во дворце, но в этот вечер их стало слишком много, как будто каменщики выложили ими не стены, а сам воздух. Они повторяли меня бесконечно – женщину в платье, слишком роскошном для того, чтобы быть моим; женщину, которая улыбалась губами и молчала глазами. Придворные портнихи уверяли, что алые оттенки «слишком вызывающие для севера», и всё же мне принесли короб с красными лентами и тяжёлой тканью, расшитой серебром, – распоряжение «самого Ашара». Я провела пальцами по гладкой поверхности шёлка и поняла, что это не подарок, а проверка: сумею ли я нести на себе чужой цвет и не дрогнуть.

— Ваша… — служанка осеклась, увидев, как я приподняла подбородок, — ваша светлость, позвольте закрепить корсаж туже?

— Оставь воздух там, где ему положено быть, — сказала я. — Мне нужно дышать.

Она испуганно кивнула. Мне всегда было неловко от их страха: эти девочки знали, что слово «дыхание» во дворце редкое. Здесь дышали только законы и ледяные клятвы, людей же учили экономить вдохи.

Когда корсаж лёг правильно, платье встало на мне, как доспех. Я выглядела так, будто была создана для этого бала. Внутри же чувствовала себя подменышем в чужой роли, как уличная скрипачка, которой дали в руки дорогую виолу – пусть теперь сыграет что-то приличное. Я улыбнулась своему отражению, не чтобы понравиться себе, а чтобы запомнить: сегодня мне понадобится эта улыбка как инструмент.

Дверь распахнулась, и в проёме появился церемониймейстер – человек с голосом, обученным звучать ровно, даже если весь зал рушится.

— Всё готово, королева, — сказал он, отводя глаза. Они всегда отводили. Это не было оскорблением, это была экономия смущения. — Повелитель просил не задерживаться, послы южных земель уже в галерее ветров.

— Я видела, — ответила я, хотя не видела. Но здесь правдой считалось то, что надо сказать.

Мы шли по коридору – я, две служанки, церемониймейстер, и ветер, который пригласили в дом в виде сквозняка. В этом доме у ветра были полномочия: он без стука заглядывал в швы дверей, поправлял занавеси, успокаивал пламя в бра. Я любила думать, что это – не он, а свобода, которую забыли выгнать, когда дом наполнили льдом.

На повороте, где узкая ложа выглядывала в зимний сад, я на мгновение остановилась, просто чтобы увидеть, как снег падает на чёрные тоскующие ветви. Ночь в саду была сине-фиолетовой, словно кто-то добавил в воздух чернил, и каждая снежинка, ударяясь о стекло, оставляла на секунду невидимую вспышку. Я почти слышала их, как шёпот имён, которые когда-то произносила в детстве.

— Ваша светлость, — осторожно напомнила служанка.

— Иду, — сказала я и пошла, потому что можно быть своенравной в мыслях, но протокол любит ноги.

Перед входом в зал мне на плечи накинули тонкий полупрозрачный плащ, не для тепла, для блеска. Я почувствовала, как ткань шуршит, словно змеиная кожа, и усмехнулась про себя: слишком очевидная метафора для этого дома.

Двери распахнулись. Бал вспыхнул. Свет ударил, музыка встала волной, и толпа качнулась, как единый организм, у которого всегда прекрасная осанка. Я вошла и подняла голову, так высоко, как умела, чтобы увидеть всё сразу: люстры, где хрусталь летел вниз мокрым снегом; галерею, где стояли знаковые люди, как буквы в слове «власть»; лестницы, по которым спускались чужие судьбы, отрепетировав улыбки.

Ашар был на месте – на верхней площадке, где воздух кажется на градус холоднее. Белые волосы, прямые и тяжёлые, падали на плечи, как завеса, и никто не решался их касаться. Он был в доспехе, который не звенел и не бликовал – просто неживой лёд, выглаженный руками времени. На миг мне показалось, что он посмотрел на меня. На миг. Дальше взгляд отскочил к послам. Я уже научилась не считать это поражением. Поражение – это когда ты перестаёшь поднимать голову.

— Королева, — склонился к моей руке кто-то важный и старший, из тех, кого в списках пишут раньше других. — Вы сегодня как язычок пламени среди снега.

«Осторожнее, – сказала я себе. – Язычок пламени легко задуть». Вслух же ответила:

— Льду полезно помнить про огонь. Он тогда блестит честнее.

Фраза получилась мягкой. Я знала, как говорить так, чтобы цепляло ушами, но не застревало в горле ни у кого из присутствующих. Это было моим скромным мастерством – словесное фехтование без крови.

Оркестр повёл первую фигуру. Пары смешались, перемешались меха, ткани, запахи корицы, цитруса, хвои, и еле уловимый аромат полированной стали от нас, северных. Послы юга принесли с собой солнце – запах горячих камней и ароматных масел, от которых хотелось морщиться, но я не морщилась. Я из тех, кто умеет любить чужие миры на расстоянии, чтобы потом, когда придётся встречаться ближе, не начался невроз.

— Ваша светлость, позвольте, — сказал южный юнец с негромким смехом в глазах и подал мне руку. — Видеть королеву в алом – это почти легенда. Говорят, белый цвет крадёт у красного голос.

— Красный и без того всюду разговаривает, — ответила я. — Он – цвет, который долго молчит, а потом горит одним словом.

— И что за слово? — юнец легко вальсировал, и у него, в отличие от многих северян, плечи не стали узниками привычки.

— «Довольно», — сказала я.

Он рассмеялся чуть громче, чем позволено на первом круге, и я почувствовала на себе несколько взглядов – не его, других. Я знала, кого именно. В этом зале нельзя смеяться так, чтобы лёд подумал, будто его игнорируют.