Развод со злым ёкаем

1.1

8Q0HwpxAsAZn2NuN6ECr06xoBMijG3zhOCJTM72qVKIqPPsuTORGou63pntfK7HlZqSHXalHJOFACLqbXoz9rXtb.jpg?quality=95&as=32x48,48x72,72x107,108x161,160x238,240x358,360x537,480x715,540x805,640x954,720x1073,848x1264&from=bu&u=kNONjEh7wV8D3SQbRV1L1KUI75ff1R263qqNb11bVmc&cs=848x0

Рейна

Небеса были черны. Паланкин покачивался в такт шагам носильщиков — размеренно, почти убаюкивающе. Неподвижная, я сидела на нём. Сквозь тканную вуаль, закрывающую лицо, мир казался размытым.

Мое тело было затянуто в тяжелые слои широмоку — свадебного кимоно — белоснежного, как первый снег. Белое — цвет смерти. Цвет, в котором невеста уходит в дом жениха. Или просто уходит…

Воротник сдавливал горло, пояс затянули так сильно, что я с трудом дышала, рыжие волосы убрали в тугую ритуальную причёску невесты, а подол украсили тонкой вышивкой изображающей цаплей на сосне — символ долгой и счастливой жизни… Жизни? Что за нелепая насмешка!

Не навстречу жизни меня сейчас несли!

Через вуаль я видела лес. Размытый, призрачный — тёмные стволы, переплетённые ветви, редкие прогалины, куда падал синеватый свет луны. Впереди — показывая дорогу носильщикам — шел жрец в алом. Он тягуче напевал ритуальную песню, которую обычно исполняют в день свадьбы.

Происходящее походило на кошмар. На жуткий сон! Но тем ужаснее было — что всё реально.

Сцепив зубы, я попыталась повернуть голову.

Тело не слушалось, получилось — едва-едва — но этого хватило, чтобы увидеть жрецов по бокам паланкина. Трое с этой стороны, и трое с другой… Белые одеяния, белые полосы ткани поперёк лиц — ни рта, ни носа не видно — только глаза. Пустые, как у рыб на рыночном прилавке. Безжалостные.

Их бесполезно молить. Я уже пробовала! Жрецы или не слышат моего слабого шёпота, или не желают слышать.

В жгучей надежде я попыталась обернуться и посмотреть назад. Туда, откуда мы пришли…

Может, Кайто за мной вернётся?! Спасёт! Может, это ошибка? Или шутка! Глупая, злая, но шутка. Может…

Но звон монет в моей памяти звучал слишком отчётливо.

Слишком хорошо я помнила, как жрецы кинули тугой кошель… Небрежно, почти презрительно. А руки Кайто… — руки человека, который должен был вскоре стать моим мужем… руки, которые ещё утром нежно убирали прядь с моего лица — эти руки поймали кошель. Придирчиво взвесили, пощупали, будто то были руки жадного торгаша с рынка.

Но я всё равно продолжала надеяться…

Может он там — позади?

Может, если я обернусь…