Развод. Спектакль окончен

Глава 3

Слова Галины повисают в воздухе, тяжёлые и звенящие.

Отец в реанимации.

На секунду в прихожей воцаряется абсолютная тишина, в которой слышно лишь прерывистое дыхание мачехи.

Все мы — я, Дима, Женя — парализованы этим ударом.

Первым приходит в себя брат.

— Машина внизу, — говорит он глухо, уже хватая ключи. — Быстро.

Никто не спорит. Ссоры, измены, обвинения — всё это мгновенно превратилось в ничтожный прах. Единственное, что теперь имеет значение, — это папа.

Поездка в больницу проходит в напряжении. Я смотрю в окно на проплывающие огни города, и кажется, будто всё это происходит не со мной.

Внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный ком. Страх скребётся изнутри, холодный и безжалостный.

Но на поверхности — ледяное спокойствие. Механизм самозащиты снова взял верх, не давая мне рассыпаться здесь и сейчас.

Рядом Галина не замолкает ни на секунду. Она всхлипывает в платок, её плечи мелко дрожат — идеальная картина отчаяния.

Но когда она поднимает на меня взгляд, я вижу в её сухих глазах не боль, а расчёт. «Смотрите, какая я бедная, а она — бесчувственная статуя».

В приёмной реанимации время течёт иначе. Оно густое, липкое, пропитанное страхом и запахом антисептика.

Мы сидим в пластиковых креслах — я отдельно, они втроём напротив. Галина продолжает свой спектакль: тихие рыдания, прерываемые громкими вздохами, чтобы привлечь внимание медсестёр. Смотрите, как я люблю мужа.

Наконец выходит врач — уставший мужчина в зелёном халате.

— Семья Лебедева?

Галина буквально соскакивает с кресла и бросается к нему, хватая его за рукав.

— Доктор, родной, как он?! Он живой? Я не переживу этого! — её голос дрожит с такой неестественной точностью, что у меня сжимаются кулаки.

Врач вежливо, но твёрдо высвобождает рукав.

— Состояние тяжёлое, стабильно тяжёлое, — говорит он, бегло оглядывая нашу странную группу. Его взгляд на мгновение задерживается на мне — на единственной, кто не рыдает и не заламывает руки. — Множественные переломы, ушиб лёгкого, черепно-мозговая травма. Сейчас он под аппаратом ИВЛ, в медикаментозном сне.

Я делаю шаг вперёд, оттесняя Галину, которая тут же разражается новым витком демонстративных рыданий, падая на плечо Диме.

— Что мы можем сделать? — спрашиваю, в голове проносится: переливание, донор, деньги на лекарства, что угодно. Мой голос звучит тихо, но ясно, пробиваясь сквозь её шумовые эффекты.

— Сейчас — только ждать. Всё в руках коллег и, простите за банальность, воли самого пациента. Команда делает всё возможное. Если что-то потребуется, мы сообщим.

Врач уходит, оставив нас с этой беспомощностью. Ждать. Самое страшное, что можно услышать, когда на кону жизнь родного человека.

Галина, получив свою порцию внимания, тут же «успокаивается», лишь изредка вздрагивая для поддержания образа.

Я отворачиваюсь к окну, в чёрное стекло, за которым отражается наша искажённая болью компания. И понимаю, что помимо борьбы за папину жизнь, начинается другая война — за правду. И проиграть в ней я не могу.

Время уходит. Нужно брать себя в руки и что-то делать.

Мобильный вибрирует в тишине, заставляя всех вздрогнуть. Вадим Александрович. Режиссер.

Я отхожу к окну, подальше от их взглядов, но в гробовой тишине больничного коридора каждое мое слово все равно слышно.

— Алло?

— Майя, что, блин, происходит? — его голос резкий, без обычных приветствий. — Объясни!

— Я не знаю, Вадим Александрович, — шепчу, чувствуя, как сзади на меня смотрят три пары глаз. — Меня там не было.

— Что значит «не было»? — он фыркает в трубку, и этот звук болезненно отзывается в висках. — Всем же очевидно, что на видео ты! Лицо, фигура... Всё!

За моей спиной слышится сдержанный смешок. Женя. Я сжимаю телефон так, что стекло чуть не трещит.

— Я сама не понимаю, как так может быть, — отвечаю ровно, но, чувствую, что слабею. Все аргументы, вся правота разбиваются о простой и тупой факт: на видео я.

— Твой муж не может как-то это остановить? — в голосе режиссёра появляется раздражение. — Оно расползается по СМИ и сети как вирус! Весь театр в шоке!

Руслан мог бы. Если бы захотел.

Горький ком подкатывает к горлу.

Но он выбрал другой путь. Выгнал меня и дал скандалу зелёный свет.

— Я... я постараюсь связаться с кем-то, кто мог бы доказать, что это не я, — выдавливаю, совершенно не понимая, как смогу это сделать. В мире словно не осталось никого, кто бы за меня заступился.

— Да уж, постарайся, — его тон становится ледяным. — Чёрный пиар, конечно, тоже пиар. Но мне он на хрен не нужен. Уж извини. Мне придётся подыскать тебе замену.

Щёлк. В ушах звенит. Я неподвижно стою у окна, глядя на тёмное стекло, в котором отражается моё бледное, разбитое лицо.