Развод. Спектакль окончен

Глава 10

Мой взгляд, блуждающий в пустоте, цепляется за телевизор в углу кафе.

Да вы издеваетесь…

На экране — сияющее, улыбающееся лицо Маши. Той самой Маши, что на днях сбежала от меня, испугавшись скандала и репортеров. Та, что сказала: «Мы просто работали вместе». Но которую я считала подругой.

Леонид Борисович, уже было повернувшийся к выходу, замирает, следуя за моим взглядом.

Голос диктора, гладкий и торжествующий:

— В мире культуры сенсация! Мария Ленская только что утверждена на главную роль в нашумевшем мюзикле!

Камера показывает афишу. Моё имя с неё уже исчезло. Там крупно горит имя Маши.

— Напомним, ранее эту роль исполняла Майя Лебедева, — голос диктора становится сочувственно-осуждающим, — которая несколько дней назад была замечена на скандальном мероприятии после премьеры в Санкт-Петербурге.

На экране мелькает то самое фейковое видео. Всего на несколько секунд. Но этого достаточно.

Я сижу, вжавшись в стул. Во мне нет ни злости, ни обиды. Только ледяное, абсолютное понимание. Потому что на что-то большее в моей душе уже нет ресурса.

Меня не просто предали самые близкие. Меня стёрли.

Женя стерла меня из моей семьи. Маша заняла не просто мою роль. Она заняла моё место, которое теперь объявлено вакантным. Они — словно новые, исправленные версии меня, без брака, без скандала, без прошлого.

А вот и фото с нашей свадьбы с Русланом.

— Майя Лебедева также является женой политика Руслана Дорохова, который, напомним, снял свою кандидатуру с выборов после того, как лидер партии Дмитрий Андреевич Михайлов выступил с резким осуждением произошедшего.

Вот как. Я не знала. Значит, враги Руслана все-таки добились своего.

Я медленно перевожу взгляд на Леонида Борисовича. Он смотрит на экран, потом на меня. В его глазах — уже не жалость. Отстранённость. Он видит не человека. Он видит провалившийся актив. Тот, от которого все уже открестились.

Он разворачивается и уходит из кафе, не оглядываясь.

Но я успеваю заметить, как его плечи напряглись, а шаг стал резким — не от злости, а от досады.

Он уже понял. Понял, что совершил ошибку. Что предложив мне ту квартиру, он не просто проявил жалость. Он привязал свое имя к тонущему кораблю, который только что показали по всем новостям как угрозу.

Он жалеет. Жалеет отчаянно. Ему достаточно одного слова, чтобы отменить свое предложение. Сказать, что передумал.

Но он уходит. И в его уходе молчаливая, яростная борьба между паникующим прагматиком и тем, кто дал слово. Совесть, эта досадная помеха, не позволяет ему сделать последний, самый логичный шаг — окончательно отречься от меня.

И в этом — моя единственная, горькая победа. Он дал мне ключ не от квартиры. Он дал мне отсрочку, купленную ценою его собственного душевного покоя. И теперь ему придется жить со страхом, что в любой момент его доброта обернется против него.

А я… я остаюсь с этим знанием. С адресом, который стал не спасением, а вечным напоминанием о том, что любая помощь мне отныне — акт милосердия, граничащий с самоубийством.

И среди этого хаоса стыда, предательства и страха в голове вспыхивает одна-единственная, тихая и ясная мысль, как далёкая звезда в кромешной тьме: Зато отец жив.

Пока я сижу здесь, униженная и растерзанная, его сердце продолжает биться.

Врачи сказали, что кризис миновал, состояние стабилизировалось. Он всё ещё под аппаратом, всё ещё между мирами, но он жив.

И все эти мои страдания — публичный позор, украденные деньги, потерянная карьера, преданные друзья — всё это лишь малая, ничтожная плата за то, чтобы он дышал. Чтобы завтра, когда он откроет глаза, мир за окном больницы всё ещё существовал. Чтобы у него была дочь, которую можно обнять, пусть даже вся в синяках и ссадинах.

Ну и пусть все от меня бегут, как от прокажённой. Плевать.

Лишь бы он жил. Ради этого я готова быть козлом отпущения для всего мира.

Эти ключи в кармане, этот взгляд Леонида Борисовича, это сияющее лицо Маши на экране, мой публичный позор — всё это просто детали в долговой расписке, которую я подписала, покупая ему жизнь.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Ноги ватные, но они несут меня. Вперёд. К той квартире. К этому месяцу отсрочки. Потому что теперь я знаю, зачем мне его прожить. Не для себя. Ради него.

Я подхожу к гостинице, чувствуя себя выжатым лимоном. Единственное желание — забрать чемодан и исчезнуть в той самой квартире-норе, спрятаться.

Но не успеваю зайти во внутрь. Из-под арки у входа появляется строгий мужчина в безупречном пальто. Он не похож на репортёра. В его позе — спокойная уверенность власти.

— Майя Сергеевна Дорохова?

Я замираю, инстинктивно сжимая ключ в кармане.

— Вам повестка, — он протягивает конверт. — Иск о расторжении брака принят к производству Пресненским районным судом. Предварительное заседание назначено на двадцать восьмое число. Доставил лично, чтобы вы не пропустили.

Двадцать восьмое? До конца моей отсрочки, моего месяца. Ещё три недели.