Развод. Спектакль окончен

Глава 11

Ключ нехотя скрипит в замке, впуская меня в новую жизнь. Я захожу внутрь и замираю на пороге, пропуская вперед себя запах — не затхлости, а безжизненной чистоты, пахнущей хлоркой и пылью за батареями.

Комната в квартире Леонида Борисовича — точь-в-точь «камера хранения для неудачников», какой я её и представляла.

Чистый, вылинявший линолеум. Стены, выкрашенные безликой бежевой краской. Узкая кровать с промятым матрасом. Пластиковый столик у окна, за которым никто никогда не ужинал. Шкаф в углу чисты, но времен бабушки Леонида Борисовича.

И тишина. Густая, давящая, как вата.

Я ставлю на пол свою единственный чемодан — тот самый, с которым когда-то приехала в Москву и с которым ушла от Дорохова. Теперь в нем помещается вся моя жизнь.

Слабость накатывает волной. Я падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку, пахнущую старостью.

Это не отдых. Это капитуляция. Я здесь не просто потрёпанная. Я окончательно и бесповоротно павшая. Эти четыре стены — моя новая реальность.

Дни сливаются воедино.

Я просыпаюсь от грохота за стеной и понимаю — мне некуда идти.

Через месяц меня вышвырнут и отсюда. Эта мысль сверлит мозг, острее любого страха. Я в ловушке, и стены медленно сдвигаются.

Инстинкт самосохранения заставляет меня открыть ноутбук. Я ищу любую работу. Официант, администратор, кассир, продавец. Моё резюме с театральным образованием выглядит насмешкой. Откликаюсь на вакансию в кафе. Звоню.

— Алло, Майя? Спасибо за отклик, — женский голос звучит бойко, но тут же становится настороженным. — Майя… Лебедева? Простите, я только сейчас… Мы вынуждены отказать. Ваша… ситуация… Нам не нужен скандал.

Щелчок в трубке оглушает.

Я снова и снова листаю объявления. Нахожу сеть супермаркетов, где обещают «быстрый старт». Прохожу собеседование — менеджер, кажется, не узнал меня. Выхожу на первую смену.

Это становится адом. Узнают все. Дети тычут пальцами: «Мама, смотри, это та самая тётя из телефона!». Пенсионеры брезгливо фыркают, громко заявляя на кассе, что «в такое заведение больше ноги не ступят».

Ко мне подходят за автографом, пока я пытаюсь выложить йогурты на полку. Снимают и фотографируются как с достопримечательностью.

Я ловлю на себе взгляды других сотрудников — не любопытные, а испуганные. Я — угроза их спокойной работе.

В конце дня меня вызывает менеджер. Он больше не улыбается.

— Майя, это невозможно. За один день три жалобы. Клиенты… смущены и возмущены. Я вынужден попросить вас больше не выходить на смену.

Щелчок ручки в его руках оглушает громче, чем хлопок двери.

Моё имя словно яд. Моё лицо — антиреклама. Мир говорит мне «нет» на каждом шагу, и теперь этот мир — обычные люди, покупающие хлеб и молоко.

Закрываю ноутбук и уставляюсь в стену. Остаётся последний вариант.

Вакансии, где нет ни имени, ни лица, ни прошлого. Уборщица, мойщица посуды. Я прокручиваю в голове слова объявлений, и каждое кажется пощёчиной. Но другой дороги нет. Я подошла к краю, за которым остаётся только плинтус.

Нахожу вакансию в маленьком кафе в двух остановках от квартиры Леонида Борисовича. Мойщица посуды. Ночная смена. Никто не будет меня видеть.

Мне тяжело дается эта работа. В последнее время у меня стойкое отвращение к еде, а здесь приходится терпеть запахи — жирный воздух от фритюра, сладковатую вонь протухших пищевых отходов, кислый аромат моющего средства.

Я часами стою у раковины, и горячая вода с моющими средствами разъедает кожу на руках. Они красные, покрытые мелкими трещинами. Я смотрю на них и не узнаю.

Руки актрисы. Руки, которые должны были говорить и чувствовать. Теперь они просто моют.

В крошеной служебной уборной висит мутное зеркало. Я случайно ловлю в нем свое отражение и замираю. Я похудела. Щеки впали, кожа стала серой, землистой. Волосы — тусклые, безжизненные пряди. А под глазами — огромные фиолетовые круги, будто меня били.

Но а как иначе, если ночью почти не сплю, а если и засыпаю, то просыпаюсь через пару часов в холодном поту.

Чувствую себя зомби. Пустым сосудом, который двигается по инерции.

Но надо искать жилье. Месяц в комнате у Борисовича подходит к концу. Скоро меня выставят.

Последние деньги на карте, отложенные с этой жалкой зарплаты, уйдут на залог и первую аренду какой-нибудь комнатушки, еще хуже этой. Мне страшно смотреть в приложения — цены кусаются, а мне нужно что-то максимально дешевое. И желательно близко к работе. Чтобы не тратиться на транспорт.

Но самое худшее даже не это. Двадцать восьмого — последнее заседание по разводу. Финальный акт нашего спектакля. А я — зомби.

Приду туда в своем самом жалком виде. Но на самом деле мне уже плевать. Плевать, что подумает Дорохов. У меня просто нет сил думать о нем. Нет сил вообще ни о чем думать. Только бы дожить до конца смены. Только бы не упасть здесь, у этой раковины.

Утром перед заседанием меня снова тошнит. Я стою, согнувшись над раковиной в убогом санузле, и кажется, мне выворачивает всю душу.