Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 1

Пыль на строительном рынке «Атлант» имела свой особый вкус — сухой, меловой, с едкой примесью свежепиленной сосны и дешевого дизеля. К концу августа она, кажется, пропитывала всё: поры кожи, складки джинсов и даже мысли. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая серую полосу, и в десятый раз посмотрела на выкрас в блокноте.

— Семёныч, я тебе еще раз говорю, это не «просто серый». Это «утренний туман» по каталогу. У него холодный подтон, а ты мне подсовываешь эпоксидку, которая через неделю в желтизну уйдет. Плетнев меня за такой «туман» в этот же бетон и закатает.

Продавец, мужик с лицом, похожим на мятый мешок из-под цемента, лениво ковырнул в зубах щепкой.

— Анорочка, ну ты ж профессионал. Пигмента добавь, делов-то. Всё равно под кухонным гарнитуром никто не увидит.

— Я увижу, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — И технадзор их увидит. У Монахова глаза как у орла, он за каждый миллиметр шва душу вынет. Давай тащи нужный артикул, не тяни время. Мне еще на объект заскакивать.

В кармане завибрировал телефон. Вторая линия. На экране высветилось: «Полякова (заказчица, кухня)». Я вздохнула, натянула на лицо дежурную маску спокойствия и приняла вызов.

— Да, Лариса Павловна… Нет, итальянская плитка не «слишком вызывающая». Она акцентная… Да, я помню, что ваш муж хотел бежевенькое. Но мы же с вами договорились про стиль… Конечно, я всё проконтролирую. Гоша лично проверит раскладку.

Повесив трубку, я почувствовала, как в висках начинает стучать. Гоша проверит. Ну да, конечно. Гоша проверит, если я ему трижды напомню, пришлю схему в мессенджер и, желательно, отмечу крестиками на стене, где верх, а где низ. Мой муж был творцом. Человеком-идеей. Человеком-руками, которые действительно могли сотворить чудо с куском гипсокартона, но совершенно не желали знать, откуда в этом доме берется электричество, сколько стоит мешок финишной шпаклевки и почему налоговая прислала очередное уведомление на наше ИП.

Двадцать лет. Сегодня было ровно двадцать лет с того дня, как мы, два испуганных студента, расписались в облезлом загсе на окраине и ели чебуреки в парке, запивая их дешевым шампанским из пластиковых стаканчиков. Тогда нам казалось, что весь мир — это один большой объект под самоотделку. Мы верили, что построим свой замок.

И мы строили. Медленно, сдирая кожу на пальцах, влезая в кредиты, закладывая и перезакладывая старенькую «однушку», доставшуюся мне от бабушки. Теперь у нас был фургон, команда рабочих (которые, правда, слушались только меня), и та самая дача — наше «Родовое гнездо», сожравшее все сбережения и нервы.

Семёныч наконец выкатил на тележке нужные ведра.

— Твоя взяла, Светлакова. Последние забрала, дефицит.

— Запиши на счет фирмы, — я махнула рукой и вцепилась в ручку тяжелой тележки.

Колесо предательски скрипнуло, вильнуло в сторону, но я удержала равновесие. Мышцы на руках привычно напряглись. В сорок два года я знала о сопротивлении материалов больше, чем о масках для лица. Мой маникюр давно сменился короткими, «под корень», ногтями — так удобнее было вскрывать банки с краской или проверять ровность шпатлевки.

На парковке было душно. Металл машин раскалился так, что к нему страшно было прикоснуться. Мой уютный кроссовер вторую неделю стоял в сервисе — полетела коробка передач, — поэтому я моталась на рабочем фургоне Гоши. Белый «Форд Транзит», побитый жизнью и гравием, пропахший табаком, перегаром рабочих и вечной пылью.

Я открыла задние двери, с натугой закинула ведра с затиркой внутрь. Спина отозвалась глухой болью.

«Ничего, Анора, — подбодрила я себя. — Сегодня вечером ты снимешь эти чертовы джинсы. Наденешь то самое шелковое платье цвета шампанского. Гоша пригласил в "Монарх" — самый дорогой ресторан в городе. Всё будет как в кино».

Я залезла в кабину. На пассажирском сиденье валялась какая-то ветошь, пустые стаканчики из-под кофе и россыпь саморезов. Гоша ненавидел порядок в машине так же сильно, как я его любила. «Творческий беспорядок, Нора! Не души во мне художника!» — смеялся он, когда я пыталась разгрести завалы в бардачке.

Кстати, о бардачке. Мне нужно было найти накладную на прошлую закупку — Плетнев требовал отчет за каждый гвоздь. Я нажала на тугую кнопку, и крышка бардачка с грохотом откинулась, вывалив мне на колени ворох квитанций, страховку и старый чехол от болгарки.

Среди этого бумажного мусора что-то блеснуло. Не металл, а плотная, дорогая бумага. Темно-синий конверт с золотым тиснением: «Золотой Век. Ювелирный дом».

Сердце предательски екнуло. Я знала этот бренд. Там не покупают серебряные колечки на сдачу. Там покупают вещи, которые передают по наследству.

Я осторожно открыла конверт. Внутри лежал чек.

Глаза непроизвольно начали сканировать цифры. Сметчица внутри меня всегда работала быстрее, чем женщина.

Триста восемьдесят тысяч рублей.

Я сглотнула. Триста восемьдесят тысяч. Это была ровно та сумма, которую мы с таким трудом аккумулировали на отдельном счету. Наш «неприкосновенный запас» для выплаты годового транша по кредиту за дачу. Платеж через три дня. Если мы его не внесем, банк выставит штрафные санкции, от которых у меня зашевелятся волосы даже там, где их нет.

— Ох, Гоша… — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются влагой. — Ну какой же ты дурак.

Я представила его вчерашним вечером. Как он, наверное, зашел в этот пафосный салон прямо в своей рабочей куртке, как смущался под взглядами лощеных продавщиц, как выкладывал эти деньги, которые мы откладывали полгода, отказывая себе даже в нормальном отпуске.

Он хотел сделать мне сюрприз. На двадцатилетие. Решил, что я достойна не просто «спасибо за работу», а настоящего сокровища. Мой Гоша. Мой большой, безответственный, талантливый и такой любящий муж.

Я прижала чек к груди. Вся усталость, всё раздражение от Семёныча, от капризной Поляковой, от пыли и жары — всё вдруг испарилось. Я простила ему этот транш. Плевать на банк, перезаниму у Плетнева под будущие объемы. Главное, что он помнит. Главное, что он ценит.