Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 2

Мраморный пол в главном зале «Монарха» казался мне теперь не признаком роскоши, а россыпью битого льда. Каждый шаг на шпильках отдавался в висках коротким, сухим стуком, будто кто-то вбивал дюбель-гвозди прямо в мой мозг. Джаз продолжал литься из скрытых динамиков — тягучий, сладкий, совершенно неуместный в этот момент.

Я прошла мимо столика, за которым мы всего полчаса назад сидели с Гошей. Бокалы еще не убрали. В моем шампанское выдохлось, в его — на дне плавала одинокая, сморщенная ягодка малины. Всё выглядело так правильно, так по-дизайнерски выверено: льняные салфетки, тяжелое серебро, приглушенный свет. Идеальная декорация для идеального финала.

— Простите, мадам… — Официант, юноша с набриолиненными волосами и выражением лица «я видел всё, но ничему не верю», вырос передо мной из ниоткуда. — Ваш супруг… он просил передать, что ему пришлось срочно уйти. По делам.

Я посмотрела на него в упор. У парня дрогнул кадык. Наверное, мой взгляд сейчас мог бы резать закаленное стекло.

— Мой супруг, — я выделила это слово, ощущая на языке привкус желчи, — ушел не по делам. Он ушел в другую жизнь. Принесите счет.

— Но горячее… — он замялся, косясь на кухню. — Утка конфи будет готова через пять минут.

— Оставьте утку себе. Или скормите её тем, кто еще верит в обещания поваров и мужчин. Счет, пожалуйста.

Он исчез, а я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как шелк платья липнет к спине. Странно, в ресторане работал кондиционер, но мне казалось, что я нахожусь внутри раскаленной духовки. Внутри всё дрожало, мелкая, противная вибрация, как от работающего на холостых оборотах перфоратора где-то за стеной. Это был шок. Я знала это состояние. Когда на объекте падает кран или прорывает магистральную трубу, сначала наступает именно такая тишина — вакуумная, звенящая.

Счет принесли в кожаной папке. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Половина месячной зарплаты моего подсобника Сашки. Я достала свою личную карту — ту, на которую капали редкие фрейланс-консультации по дизайну, которые я вела по ночам, пока Гоша спал. Карту ИП «Светлаков» я даже не тронула. После того, что я увидела в чеке на браслет, прикасаться к общим деньгам было всё равно что лезть в щиток под напряжением.

Я расплатилась, не глядя на цифры терминала. Оставила официанту щедрые чаевые — просто чтобы не чувствовать себя побитой собакой. Чтобы уйти отсюда с высоко поднятой головой, даже если под ногами разверзается бездна.

Такси приехало быстро. Черная иномарка, пахнущая дешевой ванилью и застарелым табаком. Я опустила стекло, позволяя ночному воздуху хлестать по лицу. Город проносился мимо — огни, рекламные щиты, люди. Двадцать лет я смотрела на эти улицы через призму строек. Здесь мы меняли кровлю, тут — штукатурили фасад, в том торговом центре я три месяца жила в вагончике, контролируя монтаж витрин. Вся моя жизнь была завязана на созидание. Я строила дома для чужих людей и думала, что в это время возвожу свою крепость.

Оказалось, я просто возводила забор вокруг пустоты.

«Шестнадцатый размер», — стучало в голове в такт колесам. — «Размер шестнадцатый. Триста восемьдесят тысяч».

Это не просто цифры. Это цена моей слепоты. Как я могла не заметить? Я, которая видит перепад уровня пола в два миллиметра невооруженным глазом? Я, которая чувствует запах некачественной олифы за версту?

Я посмотрела на свои руки. В свете уличных фонарей кожа казалась бледной, почти прозрачной. Я вспомнила Паулину. Её пальцы, длинные и тонкие, никогда не державшие ничего тяжелее карандаша Apple Pencil. Она была как эскиз — легкая, карандашная, необязательная. А я была чертежом. Жестким, подробным, выполненным тушью. Видимо, Гоша просто устал от чертежей. Ему захотелось акварели.

Возле нашего подъезда было подозрительно тихо. Я дала ему час. Семнадцать минут еще оставалось. Я вышла из машины, поправила клатч и посмотрела вверх, на наши окна на четвертом этаже. Там горел свет. Ярко, празднично. Наверное, он еще там. Собирает свои творческие шмотки, кидает в сумки свои дизайнерские шарфики.

Я вошла в подъезд. Лифт не работал — вечная проблема нашего дома, которую Гоша обещал решить через знакомых в ЖЭКе еще три года назад. Я поднималась пешком. С каждым пролетом шелк платья казался всё тяжелее, будто он впитывал в себя всю тяжесть этого дня.

Перед дверью я замерла. Сердце колотилось в горле. Я ожидала услышать шум сборов, хлопанье дверец шкафа, может быть, даже какую-то неловкую попытку оправдаться. Но за дверью стояла тишина. Плотная, ватная, какая бывает в домах под снос.

Я повернула ключ. Замок щелкнул легко, привычно.

В прихожей горела дежурная лампа. Я сделала шаг и наткнулась на пустоту. Раньше здесь стояла кованая банкетка — авторская работа, подарок Корнея Блаженного. Теперь её не было. На линолеуме остались четыре четких вмятины, как следы от удаленных зубов.

— Гоша? — позвала я. Голос сорвался, прозвучал жалко.

Ответа не последовало.

Я прошла в гостиную. И тут же остановилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Это не был просто уход. Это был грабеж. Причем грабеж обдуманный, циничный, проведенный с точностью до миллиметра. На стене, где висел наш огромный плазменный телевизор — единственный предмет роскоши, который Гоша настоял купить в кредит в прошлом году — зияла пустота. Торчали сиротливые провода, а на светлых обоях остался пыльный прямоугольник.

Я прошла дальше, в его «творческий уголок». Стол был пуст. Исчез его мощный компьютер, графический планшет, даже настольная лампа. Зато на полу валялись обрывки бумаги, какие-то старые чеки и пустая коробка от пиццы. Он не просто забирал свое. Он вырывал куски из нашего общего быта.

Я заглянула в спальню. Шкаф был распахнут настежь. Мои вещи висели на вешалках — сиротливые, ненужные. Его полки были девственно чисты. Даже носки забрал. Все до единого.

Но настоящий удар ждал меня в кладовой.

Я открыла дверь в наш маленький склад инструментов. Это было мое святилище. Здесь стояли стеллажи, которые я сама монтировала по выходным. Здесь хранилось то, что позволяло нам называться профессионалами.