Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 7

Асфальт шоссе выдыхал сухой, изнуряющий жар. После стерильной прохлады особняка Плетнева реальность казалась слишком громкой и неоправданно грубой. Я шла по обочине, и каждый шаг в тяжелых рабочих ботинках отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Мимо пролетали фуры, обдавая меня пыльным вихрем и запахом жженой резины.

Вчера я была совладелицей фирмы, женщиной, чей день расписан по минутам между звонками поставщикам и проверкой смет. Сегодня я — пыльная тень на обочине жизни, судорожно сжимающая в кармане единственную монету и несколько бумажек. Четырнадцать рублей. Стоимость проезда на пригородном автобусе стоила чуть больше, но у меня в другом кармане завалялась горсть мелочи, которую я раньше лениво сбрасывала в пепельницу фургона.

Фургона, который сейчас стоял на элитной парковке под окнами Паулины.

Автобус пришел через полчаса — ржавый, дребезжащий «пазик», набитый дачниками с ведрами и рассадой. В салоне пахло прокисшим молоком, старым текстилем и безнадегой. Я втиснулась между грузной женщиной с огромным баулом и подростком в наушниках. Моя красная помада, которую я наносила утром как боевой раскрас, за день подсохла и стянула губы. Я чувствовала, как она трескается, превращаясь из символа силы в нелепое пятно на измученном лице.

Люди косились на меня. Наверное, я выглядела странно: в грязных ботинках, с профессиональной сумкой через плечо, но с лицом, которое еще вчера принадлежало гостье дорогого ресторана. Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые заборы и думала о том, что Монахов прав. Я осыпаюсь.

Но в моем деле есть правило: когда фасад начинает трещать, нужно не замазывать щели, а проверять, не поплыл ли грунт под фундаментом.

До города мы тащились вечность. Когда я наконец дошла до своего дома, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая панельные многоэтажки в тревожный медно-рыжий цвет.

Я замерла перед дверью своей квартиры. Тишина внутри больше не была уютной. Она была хищной. Я знала, что Таисия уже там — она прислала СМС еще три часа назад. Моя дочь, мой единственный смысл, возвращалась с каникул в разграбленное гнездо.

Я повернула ключ.

В прихожей горел свет. Таисия стояла в гостиной, спиной ко мне. Её чемодан — ярко-желтый, весёлый — выглядел на фоне пустых стен как инородное тело. Она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, словно не узнавала пространство, в котором выросла.

— Мам? — она обернулась.

Ей было девятнадцать. У неё были мои глаза и Гошин упрямый подбородок. Сейчас её лицо было бледным, а в глазах плескалось недоумение, переходящее в тихий ужас.

— Мам, что это? Где… где всё? Где банкетка дяди Корнея? Где телек?

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги дрожали. Хотелось сползти по косяку на пол и просто закрыть глаза. Но я вспомнила красную помаду. Вспомнила Монахова и его «три дня».

— Тася, пройди на кухню. Я сейчас… я только умоюсь.

— Нет, мам! — она сделала шаг ко мне. — Что случилось? Нас ограбили? Почему ты в таком виде? Почему папа не берет трубку?

Я прошла мимо неё, чувствуя, как от меня пахнет дорожной пылью и поражением. Зашла в спальню. Шкаф Гоши всё так же зиял пустотой, напоминая открытую рану. Я вернулась в гостиную и посмотрела дочери в глаза.

— Нас не ограбили, Тась. Папа… он ушел.

Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать малярным ножом. Таисия моргнула раз, другой. Её губы задрожали.

— Ушел? В смысле… на объект? В командировку?

— Насовсем, — я выдохнула это слово, и оно наконец-то стало реальностью, а не кошмаром. — Он забрал вещи. Инструмент. Машину. И все деньги со счетов.

Таисия резко села на диван — тот самый, который Гоша не успел вывезти только потому, что он не пролезал в двери фургона. Она смотрела на пустую стену, где раньше висел телевизор.

— Но… почему? Вы же вчера… юбилей же был! Двадцать лет! Он же обещал «Монарх»!

— В «Монархе» всё и закончилось, — я прошла на кухню и начала механически переставлять пустые чашки. — Он нашел «родственную душу». Молодую. Перспективную. Дочь Плетнева.

Таисия вскочила. Её лицо из бледного мгновенно стало пунцовым. Гнев в девятнадцать лет — это стихия, не знающая преград.

— Что?! Паулина? Эта расфуфыренная кукла, которая на объекте строила из себя богиню дизайна? Он ушел к ней?!

Она схватила свой телефон со стола.

— Я сейчас ему наберу! Я ему всё скажу! Он что, думает, он может просто вынести полхаты и свалить к малолетке? Я его прокляну! Я его…

Я рванулась к ней и перехватила руку с телефоном.

— Нет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Таисия, положи телефон. Мы не будем ему звонить. Мы не будем у него ничего просить. И унижаться перед ним — тоже не будем.

— Мам, он украл твои деньги! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. — Он украл мой компьютер! Он украл жизнь! Ты что, собираешься просто молчать?

— Я собираюсь работать, — я отпустила её руку и устало опустилась на табурет. — У меня есть три дня, чтобы не вылететь с объекта Плетнева. У меня есть технадзор, который спит и видит, как меня посадить. И у меня есть ты. Твоя учеба. Твое будущее.

Таисия замерла. Ярость в её глазах сменилась горьким осознанием реальности. Она знала, сколько стоит её обучение на платном отделении. Знала про кредиты.

Она медленно опустилась на табурет напротив меня. Впервые за этот бесконечный день я увидела, как моя маленькая девочка стала взрослой. Она посмотрела на пустой угол, где раньше стояла кофемашина (Гл. 2).

— Мам, — тихо сказала она. — Сколько у нас осталось? Честно.

— Четырнадцать рублей, Тась. И пачка гречки в шкафу.

Она сглотнула. Её пальцы, тонкие и длинные — совсем не такие, как у меня, — нервно перебирали край скатерти.

— Я завтра заберу документы из универа, — твердо произнесла она. — Переведусь на заочный. Или вообще на год возьму академ. Пойду официанткой в тот же «Монарх» или баристой. Мы сэкономим на оплате семестра, это покроет часть кредита…