Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 11

Влажная губка с противным чавканьем впитывала известковую кашицу, оставляя на сером бетоне темный, быстро высыхающий след. Я работала механически: нажать, провести, прополоскать в ведре, отжать. Снова и снова. Монотонность помогала не думать о том, что мои колени, защищенные дешевыми пластиковыми наколенниками, уже давно превратились в две сплошные зоны тупой боли, а поясница заклинила так, будто в позвоночник вбили железный лом.

Ночь в недостроенном особняке имела свой характер. Это не была тишина спящего дома; это была пауза в промышленном гуле. Одинокий строительный прожектор на штативе заливал гостиную резким, хирургическим светом, превращая штабеля мешков в причудливые скалы, а тени от колонн — в глубокие пропасти. Где-то в глубине дома капала вода, и каждый удар капли о пластиковый поддон отдавался в пустых залах гулким эхом.

Я отправила Корнея и ребят отдыхать еще в девять вечера. Сашка порывался остаться, но я видела, что он едва держит в руках шпатель. Им нужны были силы на завтра, на финишный рывок. Мне же силы были не нужны. Мне нужно было одиночество и возможность вылизать этот объект так, чтобы завтра у Монахова не возникло даже мысли придраться к чистоте исполнения.

Инъектирование прошло успешно. Полимер ушел в пустоты, как вода в сухой песок, и теперь под стяжкой рождался новый, невидимый слой теплоизоляции. Мой безумный план работал. Оставалось лишь убрать следы «преступления» — те самые микроотверстия, через которые мы вводили состав.

Я снова окунула губку в ведро. Вода в нем давно превратилась в серую взвесь.

«Гоша сейчас, наверное, спит на шелковых простынях», — мысль скользнула в сознание и тут же вылетела, не задев ни одного нерва. Странно, но я больше не чувствовала той испепеляющей боли, что была в первый вечер. Осталась только холодная, рабочая брезгливость, как к плохо сделанному шву, который нужно просто затереть и забыть. Он забрал мои инструменты, забрал мои деньги, но он не смог забрать мои руки и мою голову. А это, как выяснилось, был самый дорогой актив в нашей семье.

Внезапно резкий свет фар разрезал темноту за панорамным окном, пробежался по стенам и погас. Я замерла, сжимая в руке мокрую губку. Сердце заколотилось где-то в горле. Полпервого ночи. В «Кедровом» в это время чужие не ездят.

Хлопнула дверь автомобиля. Послышались шаги — уверенные, размеренные, совсем не похожие на вороватую походку грабителей. Тяжелая входная дверь скрипнула и приоткрылась.

Я не успела встать. Так и осталась на четвереньках посреди гостиной, взлохмаченная, в перепачканной робе, с серыми разводами на лице.

В холл вошел Матвей Монахов.

Он выглядел так, будто только что покинул бизнес-ланч или совет директоров. Пиджак расстегнут, галстук чуть ослаблен, но белизна его рубашки в свете прожектора казалась ослепительной. Он замер на пороге, щурясь от резкого света, и его взгляд почти сразу наткнулся на меня.

Минуту мы просто молчали. Я чувствовала себя как вскрытая консервная банка. Грязная, измотанная, с лицом, на котором вчерашняя красная помада оставила лишь жалкие, сухие чешуйки по контуру губ. Настоящий «директор фирмы», нечего сказать.

— Светлакова? — Матвей медленно прошел в центр зала. Его туфли из мягкой кожи бесшумно ступали по бетону. — Вы что здесь делаете в такое время?

Я попыталась подняться, но затекшая нога предательски дрогнула. Пришлось опереться рукой о влажный пол, чтобы не рухнуть окончательно.

— Работаю, Матвей Андреевич, — я наконец выпрямилась, чувствуя, как хрустят позвонки. Голос был хриплым, чужим. — До завтрашней проверки осталось меньше десяти часов. Я не могу позволить себе тратить их на сон.

Монахов подошел ближе. Он остановился в двух шагах, и я снова почувствовала его парфюм — этот холодный, горьковатый аромат леса, который совершенно не вязался с запахом цементной пыли и полимеров. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я не видела привычного торжества или брезгливости. Там было что-то новое. Растерянность?

— Я забыл папку с актами на столе в бытовке, — произнес он, кивнув в сторону временного стола из фанеры. — Решил заехать по пути домой, чтобы не терять время утром. Но я не ожидал…

Он замолчал, оглядывая гостиную. Взгляд его скользнул по рядам аккуратно затертых отверстий, по вымытому до блеска участку пола, по горе тяжелых мешков с мусором, которые я подготовила к выносу, но так и не решилась поднять.

— Вы сами это делали? — он указал на мешки.

— Сашка и Виталик работали весь день, — я вытерла руки о ветошь, пытаясь придать себе хоть сколько-то деловой вид. — Уборка — это моя забота. Ребята должны быть в форме завтра.

— Вы сумасшедшая, Светлакова, — Матвей качнул седой головой. — Или просто очень плохой руководитель, раз не можете делегировать грязную работу подчиненным.

— Я отличный руководитель, — я нашла в себе силы для слабой усмешки. — Просто я знаю, что никто не вымоет этот пол лучше меня. А завтра мне нужно, чтобы вы видели результат, а не строительную грязь.

Монахов ничего не ответил. Он подошел к столу, забрал свою папку, но не ушел. Вместо этого он медленно снял свой дорогой пиджак и, к моему полнейшему изумлению, аккуратно повесил его на козлы — прямо поверх моего грязного чертежа.

— Что вы делаете? — я в недоумении наблюдала, как он расстегивает запонки и начинает закатывать рукава своей безупречной рубашки.

— Избавляю себя от необходимости смотреть, как вы завтра упадете в обморок прямо на мои туфли, — бросил он через плечо. — Мешки в контейнер на улице?

— Матвей Андреевич, это… это не ваша работа. Идите домой, я сама…

— Светлакова, замолчите, — он повернулся ко мне, и его взгляд был таким жестким, что я невольно притихла. — Считайте, что я провожу инспекцию вашего умения принимать помощь. Или просто заглаживаю вину за то, что заставил вас сверлить этот пол.

Он подошел к мешку, весившему добрых тридцать килограммов, легко подхватил его и направился к выходу. Я смотрела на его широкую спину, на то, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы, и не могла поверить своим глазам. Матвей Монахов — человек, который вытирал руки антисептиком после каждого посещения объекта — таскал строительный мусор.