Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава 3

Дверца такси захлопнулась с сочным, дорогим звуком, отсекая промозглый октябрьский ветер и липкую тишину двора, в котором Илья Масляков оставил свое прошлое. Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. В салоне пахло хорошим табаком и каким-то хвойным освежителем — запахом пути, запахом перемен.

В кармане куртки приятно тяжелел пухлый конверт. Триста тысяч. Цифра не бог весть какая в масштабах вселенной, но сейчас эти деньги казались ему золотым слитком, ключом от всех дверей. Он чувствовал их тепло даже сквозь подкладку. Справедливая компенсация. Моральный ущерб за двадцать лет жизни в режиме «затянутых поясов» и вечного ожидания светлого завтра, которое всё никак не наступало.

— На Октябрьскую, шеф. В новый комплекс, — бросил Илья водителю, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно.

Такси плавно тронулось. За окном замелькали огни фонарей, расплываясь в дождевых каплях на стекле. Илья посмотрел на свои новые туфли — гладкая кожа, идеальный шов. Тамара такие не одобрила бы. Она бы высчитала, сколько килограммов говядины или упаковок стирального порошка можно купить на эти деньги. Она бы обязательно напомнила про текущий кран или про то, что ....

При мысли о сыне в груди что-то кольнуло, но Илья привычно заглушил это чувство. Их сын умер 20 лет назад. Есть только памятник, на который Тамара молилась два десятилетия, превратив их общую квартиру в филиал кладбища. Он больше не хотел быть частью этого мемориала. Он хотел дышать, хотел тратить, хотел чувствовать себя мужчиной, а не бесплатным приложением к библиотечному каталогу.

«Ты пустая, Тома», — снова пронеслось в его голове. Он не жалел о сказанном. Напротив, чувствовал странный подъем, какой-то животный азарт. Он наконец-то вырезал эту опухоль из своей жизни. Теперь рана будет саднить, но зато он будет жить.

Марина ждала его.

Новый жилой комплекс встретил его яркой неоновой подсветкой и безупречно чистыми тротуарами. Здесь даже воздух казался другим — не застоявшимся, как в их старой «сталинке», а динамичным, пропитанным ароматом больших денег и дорогих парфюмов. Илья вышел из машины, расправил плечи и поправил лямку спортивной сумки. В боковом кармане опасно звякнула кофемолка. Он усмехнулся. Мелочь, а приятно. Марина жаловалась, что старая сгорела, а покупать новую — лишние траты. Теперь не нужно.

Лифт с зеркальными стенами поднял его на двенадцатый этаж за считанные секунды. В зеркале на него смотрел вполне еще крепкий мужчина. Ну, седина на висках, ну, морщинки у глаз — так это опыт. Это харизма. Марина говорит, что он похож на актера из старых боевиков. Илье это льстило.

Дверь открылась еще до того, как он успел нажать на звонок.

— Приехал! — Марина буквально выпорхнула в коридор.

На ней был шелковый халат цвета фуксии, который едва прикрывал колени. Запах её духов — тот самый, малиново-пудровый, — мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя остатки уличного холода. Она обхватила его за шею, и Илья почувствовал её мягкость, её тепло. Она была такой... настоящей. Без этого вечного слоя пыли, который, казалось, въелся в кожу Тамары.

— Ты с вещами? Совсем-совсем? — она заглянула ему в глаза, и в её взгляде Илья прочитал смесь восторга и легкой, едва уловимой жадности.

— Совсем, Мариш. Сбросил балласт, — он прошел в квартиру, бросая сумку на ламинат.

Квартира Марины была воплощением его мечты о современной жизни. Стеклянные поверхности, хром, минимум мебели, огромный плазменный телевизор во всю стену. Никаких кружевных салфеток, никаких полок с пожелтевшими книгами, никаких фотографий в черных рамках. Только яркие постеры и запах дорогого диффузора.

— Ого, какая тяжелая, — Марина попыталась приподнять его сумку. — Что там? Золото-бриллианты?

— Кое-что получше, — Илья достал конверт и небрежно бросил его на кухонный остров. — Наше первое вложение в совместное будущее.

Марина замерла. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись бумаги. Она не стала сразу открывать, но Илья видел, как расширились её зрачки. Она оценила масштаб.

— Илья... ты с ума сошел. Это же... это же много?

— Это то, что мы заслужили, милая. Хватит на первое время. Обставимся, съездим куда-нибудь, когда всё утихнет.

Она притянула его к себе. Илья чувствовал себя победителем. Он чувствовал, что мир наконец-то прогнулся под него.

Позже, когда они сидели на кухне и пили вино — не из граненых стаканов, как иногда приходилось дома, а из тонких бокалов на высоких ножках, — Илья рассказывал о «финальной битве».

— Она даже не пикнула, Мариш. Сидела там в темноте, как сыч. Я ей говорю: «Я ухожу», а она смотрит на меня своими библиотечными глазами и молчит. Ни слез, ни истерик. Пустая она. Я двадцать лет жил с манекеном.

— Бедная женщина, — Марина состроила сочувственную гримасу, в которой не было ни грамма искренности. — Как же она теперь? Она же, наверное, и за квартиру платить не умеет.

— Разберется, — Илья отхлебнул вина. — Приползет через неделю. Вот увидишь. Когда поймет, что в холодильнике только старая заварка осталась, а карточка пустая. Она же без меня — ноль. Я ей и муж, и отец, и снабженец был. Думала, я вечно буду её траур обслуживать.

Он вспомнил, как Тамара стояла в прихожей — прямая, бледная. Ему на секунду показалось, что в её взгляде было что-то новое, какая-то странная решимость, но он тут же отогнал эту мысль. Откуда там решимость? Тамара — это мягкий пластилин. Надавишь — прогнется. Он давил двадцать лет, и она всегда прогибалась.

— А если она в суд подаст? — Марина придвинулась ближе, её колено коснулось его бедра. — На раздел имущества? Квартира-то общая?

— Квартира её, от родителей досталась, — поморщился Илья. — Но я туда столько вложил... Ладно, пусть подает. У меня тоже есть козыри. Пётр говорил, что счета можно спрятать, если грамотно подойти. Да и не пойдет она в суд. Постесняется. Она же у нас «интеллигенция». Для неё судиться — это как в грязи валяться. Поплачет в свои книжки и успокоится.