Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава 6

Переезд в квартиру на набережной не был похож на новоселье мечты. Это была эвакуация. Я бежала из нашей с Ильей «двушки» так, словно там вспыхнул пожар, хотя на самом деле там просто смердело предательством и дешевой малиновой фуксией.

Анна Ивановна всё продумала. В том конверте, который она передала мне перед смертью, была не только исповедь. Там лежал договор дарения — дарственная, оформленная по всем правилам еще год назад, когда она узнала о своем диагнозе. Старуха знала, что у неё никого нет, и знала, что за ней числится долг передо мной, который не выплатить и за десять жизней. Квартира в старом фонде, с трехметровыми потолками и видом на реку, официально стала моей в ту секунду, когда я поставила подпись у нотариуса, в обход всех очередей и наследственных сроков.

Но, поворачивая ключ в тяжелой дореволюционной двери, я не чувствовала радости. Я чувствовала горечь. Это жилье было платой за мое украденное материнство. Каждый квадратный метр этого дорогого паркета был пропитан слезами, которые я проливала двадцать лет.

— Вот и всё, Анна Ивановна, — прошептала я в пустоту огромной прихожей. — Я здесь. Но прощения не ждите. Я принимаю этот дар только как оружие.

Квартира пахла воском, канифолью и застывшим временем. Здесь было много антиквариата, тяжелых штор и тишины. Я перевезла сюда минимум вещей: только одежду и её. Малахитовую шкатулку.

Я поставила её на мраморную каминную полку. В этом величественном интерьере она наконец-то смотрелась на своем месте. Не как сувенир в типовой квартире, а как сердце древнего замка.

Утренняя тошнота накатила внезапно, заставив меня прижаться лбом к холодному зеркалу в золоченой раме. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Две полоски. Мой личный секрет, который пульсировал внутри, давая силы не упасть. Илья называл меня «пустой», а теперь я была переполнена — яростью, планами и новой жизнью, которую я не позволю ему даже коснуться.

Благодаря деньгам, которые Анна Ивановна оставила на моем новом счету «на обустройство», я больше не вздрагивала от мысли о счетах за свет. Теперь у меня был ресурс. У меня был тыл. И у меня был Пётр.

Звонок Сафронова заставил меня вздрогнуть.

— Тамара Петровна, я у «Причала». У меня есть то, что вы искали.

Через двадцать минут я уже сидела напротив него. Пётр выглядел сосредоточенным, его взгляд стал еще острее, когда он увидел меня — в новом, дорогом пальто, с прямой спиной и холодным блеском в глазах.

— Вы быстро обустроились, — заметил он, кивнув на мой изменившийся облик. — Ресурс меняет человека.

— Ресурс просто снимает лишние вопросы, Пётр Семенович. Давайте к делу.

Пётр положил на стол папку.

— Наталья В. Маслякова, — начал он. — Как я и предполагал, фамилия по мужу — Абрамова. Скончалась семь лет назад. Скоропостижно, сердечный приступ. Её брат, тот самый Геннадий, который всё организовал, тоже не зажился на этом свете — разбился на вертолете три года назад. Связей больше нет, скрывать правду некому.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Главные виновники мертвы. Остались только те, кто живет с последствиями их лжи.

— Муж? — мой голос прозвучал глухо.

— Михаил Андреевич Абрамов. Вдовец. Живет один, если не считать сына. У него своя пекарня в историческом центре, «Хлебный дом». Сын, Артём Михайлович, работает с ним. Ему сейчас двадцать лет, Тамара Петровна. Он взрослый мужчина.

Пётр подвинул мне снимок. На нем молодой парень — высокий, широкоплечий, с темным вихром волос — смеялся, выгружая лотки с хлебом из фургона.

Я коснулась пальцами глянцевой бумаги. Сердце сделало болезненный кувырок и замерло. Глаза. Это были мои глаза. И тот же упрямый разворот плеч, который я видела в зеркале каждое утро.

— Артём... — имя сорвалось с губ как молитва.

— Михаил — человек жесткий, но справедливый, — добавил Пётр. — Бывший инженер-мостостроитель. Если решите идти на контакт, помните: он не знает, что сын ему не родной. Он уверен в этом так же, как в том, что завтра взойдет солнце. Для него ваш приход будет концом света.

— Я не собираюсь ничего разрушать, Пётр Семенович. Я просто хочу... увидеть...

Старый квартал города встретил меня уютом, которого я не ожидала найти в этом суетном мире. Здесь дома стояли плотно, прижимаясь друг к другу, а вывески были сделаны из дерева и кованого железа.

Вывеску «Хлебный дом» я увидела издалека.

Воздух вокруг пекарни был особенным. Он не просто пах хлебом. Это был густой, обволакивающий аромат домашнего тепла, ванили, поджаристой корочки и корицы. Запах, который обещал, что всё будет хорошо. Запах, которого никогда не было в моей квартире с Ильей. Там пахло хлоркой, полиролью и моим одиночеством.

Я потянула на себя тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над головой отозвался чистым, серебряным звуком.

Внутри было тепло и светло. На полках лежали румяные караваи, багеты в крафтовой бумаге и плетенки с маком. За прилавком стоял он.

Артём.

Вблизи он казался еще выше. На нем был простой коричневый фартук поверх белой футболки. Рукава закатаны, на предплечьях — следы муки. Он что-то быстро записывал в блокнот, нахмурив брови.

— Добрый день! — он поднял глаза, и я едва не охнула. Серые. Как у меня. — Вам подсказать или вы уже выбрали? У нас сегодня изумительный бездрожжевой на закваске, только из печи.

Я открыла рот, но слова застряли. Я смотрела на его руки — крупные, сильные руки моего сына. Как он двигается, как поправляет прядь волос, упавшую на лоб. Боже, он был живым. Настоящим. Не тенью в моем воображении, а этим прекрасным молодым человеком.

— Мне... — я откашлялась, стараясь вернуть голосу твердость. — Мне, пожалуйста, тот ржаной. И плетенку.

— Отличный выбор, — он улыбнулся, и у меня защипало в носу. Его улыбка была солнечной, открытой. — Плетенка еще горячая, осторожно.

Он начал упаковывать хлеб. Каждое его движение казалось мне чудом. В этот момент из подсобки вышел мужчина.